Город женщин

— Но зачем? — спросил папа. — Зачем тебе возвращаться в этот город, где все ютятся друг у друга на головах и даже дневного света не видно?

— Сказал человек, проведший большую часть жизни в шахте, — хмыкнула Пег.

Они пререкались, как дети. Я бы не удивилась, начни они пинаться под столом.

Все глядели на меня и ждали моего ответа. Почему же я хотела  в Нью-Йорк? Как им объяснить? Как описать чувства, вызванные предложением Пег, по сравнению с недавним предложением руки и сердца от Джима Ларсена? Все равно что обсуждать разницу между сиропом от кашля и шампанским.

— Я бы хотела  в Нью-Йорк, чтобы расширить свои жизненные перспективы, — наконец изрекла я.

Я говорила таким уверенным тоном, что привлекла всеобщее внимание. (Должна признаться, что выражение «расширить свои жизненные перспективы» я недавно услышала в радиопостановке и запомнила. Впрочем, источник не имеет значения, ведь фраза сработала. И к тому же была чистой правдой.)

— Если ты уедешь, — предупредила мать, — мы не станем тебя поддерживать. Нельзя же и дальше посылать тебе карманные деньги. В твоем-то возрасте.

— Мне не нужны карманные деньги. Я сама себя обеспечу.

Меня унижал сам термин «карманные деньги». Я слышать его не хотела.

— Но тебе придется найти работу, — сказал отец.

Пег в изумлении уставилась на брата:

— Дуглас, ты вообще меня не слушаешь? Всего минуту назад за этим самым столом я предложила Вивиан работу.

— Я имею в виду нормальную работу, — парировал отец.

— У нее будет нормальная работа. Формально ее нанимателем будут Военно-морские силы США. Она станет военнослужащей, как и ее брат. ВМС выделили мне бюджет, чтобы я наняла еще одного сотрудника. Вивиан будет работать на правительство.

Теперь уже мне захотелось пнуть Пег под столом, ведь папу, само собой, не обрадовала перспектива, что дочь будет работать на правительство. С таким же успехом Пег могла бы сказать, что я буду грабить банки.

— Нельзя вечно метаться между Нью-Йорком и Клинтоном, — заметила мама.

— Не буду, — пообещала я. Видит бог, я не лгала.

— Я не хочу, чтобы моя дочь связала свою жизнь с театром, — заявил отец.

Пег закатила глаза:

— О да, худшей доли и не придумаешь.

— Мне не нравится Нью-Йорк, — продолжал папа. — Город неудачников.

— Вот именно, — мигом откликнулась Пег. — На Манхэттене днем с огнем не найдешь ни одного успешного человека.

Папа решил дальше не спорить: не так уж его интересовала эта тема.

Если уж совсем начистоту, по-моему, родители не особенно сопротивлялись моему отъезду, потому что устали от меня. Они считали, что в двадцать один год мне уже не следует жить в их доме — а это действительно был их дом, не мой. Вообще-то, я должна была выпорхнуть из гнезда уже давно, в идеале — сначала в колледж, затем в дом к мужу. В нашей среде не приветствовалось проживание в отчем доме взрослых детей. Если задуматься, мои родители даже в детстве не хотели иметь со мной ничего общего, учитывая, сколько времени я провела в интернатах и летних лагерях.

Папе просто хотелось немного помучить Пег, прежде чем дать согласие.

— Не уверен, что Нью-Йорк — подходящее место для Вивиан, — заявил он. — Я себе не прощу, если моя дочь станет демократом.

— На этот счет не волнуйся, — с довольной улыбкой отвечала Пег. — Я изучила вопрос. Дело в том, что членов демократической партии не принимают в анархисты.

Тут мама расхохоталась, чем несказанно меня обрадовала.

— Я еду с вами, Пег, — уверенно произнесла я. — Мне почти двадцать два. В Клинтоне меня ничто не держит. Отныне я сама решаю, где мне жить.

— Не горячись, Вивиан, — заметила мама. — Двадцать два тебе исполнится лишь в октябре, и ты никогда себя сама не содержала. Ты понятия не имеешь, как устроен мир.

Но все же я видела, что маме нравится мой уверенный тон. Как-никак она полжизни провела на лошади, перепрыгивая через барьеры и рвы. Возможно, ей тоже казалось, что женщина, столкнувшись с вызовами и препятствиями, обязана прыгнуть.

— Раз уж ты готова взять на себя такую ответственность, — сказал отец, — мы надеемся, что ты не передумаешь. В жизни каждого наступает момент, когда нужно дать себе слово и держать его.

Сердце у меня забилось чаще.

Вялость последней папиной нотации означала «да».





На следующее утро мы с Пег уехали в Нью-Йорк.

Путь затянулся, а все из-за патриотизма Пег: она экономила бензин и тащилась со скоростью тридцать пять миль в час. Но я бы не роптала, даже если дорога заняла бы весь день. Меня переполняла радость от возвращения в любимый город — город, с которым в душе распрощалась навсегда, — и это чудесное чувство я была не прочь растянуть на подольше. Мы еле тащились по шоссе, а восторгу было, как от катания на американских горках на Кони-Айленде. Я была возбуждена, как ни разу за весь прошедший год. Возбуждена, но и встревожена.


Что меня ждет в Нью-Йорке?

Кто меня ждет?

— Ты приняла серьезное решение, малышка, — сказала Пег, стоило нам выехать на дорогу. — Я тобой горжусь.

— А вам правда нужна моя помощь, Пег? — В присутствии родителей я не осмелилась задать этот вопрос.

Пег пожала плечами:

— Я найду чем тебя занять. — Но тут же улыбнулась: — Да ладно, Вивиан, ты действительно мне нужна. Слишком много я на себя взвалила с этой Бруклинской верфью. Я бы и раньше за тобой приехала, но хотела дать тебе время оправиться. После катастрофы лучше выждать, знаешь ли. В том году тебе здорово досталось. Я решила, что тебе нужно время на восстановление душевных сил.

Когда она упомянула о прошлогодней катастрофе, мне стало худо.

— Насчет прошлого года, Пег… — заговорила я.

— Кто прошлое помянет, тому глаз вон.

— Знали бы вы, как я сожалею о том, что сделала.

— Еще бы. Я тоже о многом сожалею. Все сожалеют, детка. И это правильно, но не стоит зацикливаться на чувстве вины. Мы же протестанты, забыла? Преимущество нашей религии в том, что грехи отпускаются. Нам нет нужды вечно корчиться в муках раскаяния. Есть грехи простительные, а есть смертные. Твой — простителен.

— Я не знаю, что это значит.

— Я тоже. Просто прочитала однажды где-то и запомнила. В одном я уверена: за плотские грехи после смерти не наказывают. Наказание за них мы несем еще в этой жизни. Впрочем, ты уже в курсе.

— Мне просто жаль, что я причинила всем столько проблем.

— Раньше надо было думать. Впрочем, на то и юность, чтобы ошибаться.

— А вы ошибались в юности?

— Еще как. Не так ужасно, как ты, но и мне есть что вспомнить.

Она улыбнулась, показывая, что шутит. А может, она и не шутила. Это было уже не важно. Главное, что она разрешила мне .

— Спасибо, что приехали за мной, Пег.

— Я скучала. Ты нравишься мне, малышка, а если мне кто понравился — это на всю жизнь. Такое у меня правило.

Ничего более прекрасного мне в жизни не говорили. Минуту я грелась в лучах ее слов. Потом радость поугасла: я вспомнила, что не все настолько великодушны, как тетя Пег.

— Я боюсь встречаться с Эдной, — призналась я наконец.

Пег удивленно повернулась ко мне:

— А зачем тебе с ней встречаться?

— Как же иначе? Мы все равно увидимся в «Лили».

— Эдна больше не живет в «Лили», малышка. И не работает. Она готовится к премьере «Как вам это понравится» в театре «Мэнсфилд». Они с Артуром уехали еще весной. Поселились в «Савое». Ты не знала?

— А как же «Город женщин»?

— Ох, малышка. Ты вообще ничего не слышала, верно?

— Не слышала о чем?

— В марте Билли предложили перейти на другую сцену — в театр «Мороско». Он согласился, забрал постановку и ушел.

— Забрал постановку?

— Ну да.

— Забрал «Город женщин»? Отнял его у «Лили»?

— Не забывай, что он сам написал пьесу и сам же ее поставил, поэтому формально она принадлежит ему. Так он рассуждал, когда озвучил мне свои планы. Впрочем, я и не спорила. Сразу поняла, что смысла нет.

— Но как же?.. — Мне не удалось закончить вопрос. «Как же всё и все?» — вот что я хотела спросить.

— Именно, — отвечала Пег. — Как же? А вот так. Это Билли, детка. Что с него возьмешь. Ему предложили хорошую сделку. Ты знаешь «Мороско»? Это театр на тысячу мест. Больше зрителей — выше сборы. Само собой, Эдна последовала за Билли. Спектакль шел в «Мороско» несколько месяцев, пока Эдне не надоело. Она вернулась к своему Шекспиру. На ее место взяли Хелен Хэйс, но это уже не то. Хелен мне нравится, не подумай чего. Играет она не хуже Эдны, но у нее нет изюминки Эдны. Ее ни у кого нет. Гертруда Лоуренс лучше бы подошла на эту роль — у нее есть собственная изюминка, — но Гертруда уехала из города. Вообще-то, Эдне действительно нет равных. Но в «Мороско» все равно аншлаги каждый вечер, и Билли гребет деньги пачками.

Я даже не знала, что ответить. Новости подкосили меня.