Город Х

* * *


(Madilyn Bailey – Symphony)

Нордейл. Уровень Четырнадцать.



– Как Вы себя чувствуете?

Как?

До того как пришел доктор, я какое-то время разглядывала идеально белый потолок, стоящие рядом приборы наблюдения и единственное окно с пустым подоконником, за которым жил своей жизнью Нордейл. Я дышала сама, могла шевелить конечностями, могла, кажется, даже сесть на кровати. Я была жива – несомненный бонус, ведь так? Вот только настроение было безрадостным, а внутри пусто.

– Ничего не болит?

У доктора были медно-рыжие волосы и такого же цвета глаза – редкое сочетание. И смотрел он вроде бы на меня, а вроде бы и мимо. В белом халате, в бежевой рубашке под халатом, почему-то без бейджика с именем.

– Физически я чувствую себя нормально, – ответила я ровно. В горле першило, хотелось пить.

– Это хорошо.

Он читал какие-то бумаги, которые принес с собой.

– Нигде не болит?

Не успела я ответить, как вошла медсестра. Увидела посетителя, нахмурилась:

– Простите, но у этой пациентки другой лечащий врач – мистер Эвансон.

– Теперь ее лечащий врач я.

– А Вы, простите, кто?

Мужчина в белом халате достал странного вида круглый жетон и показал его медсестре. Та проглотила явно вертевшийся на языке вопрос, прочистила горло, извинилась и тихо прикрыла за собой дверь с обратной стороны.

– А почему мне сменили врача?

Полюбопытствовала я без особенного, впрочем, интереса.

– Так было нужно. Я рад, что вы чувствуете себя нормально.

Я лишь грустно усмехнулась. Радовалась ли я тому, что осталась жива после вчерашнего? Наверное. Вот только не особенно сильно хотелось возвращаться в жизнь – к реальности, к делам, к людям, к мыслям. Хотелось забиться в норку и сидеть там тихо-тихо – без памяти и без воспоминаний. После выстрела я, видимо, очнулась, но еще не оклемалась.

– Нормально, да, – повторила тихо.

– Ничего-ничего, – благодушно заверил доктор, – если все хорошо физически, потом выправится и настроение.

Хотелось бы мне быть столь же оптимистичной, как он.

Вчерашний вечер мне не помнился совсем. Была операция? Что у меня повреждено? Последним, что я помнила, был холодный асфальт и адская боль во всем теле. Было жарко и одновременно холодно, было ощущение, что я умираю.

– Скажите, а кто меня сюда привез?

Они не будут спрашивать, кто и почему выстрелил в меня? Наверное, нет. Врачи в такое не лезут – лезет Комиссия, но ее видеть не хотелось. Пусть пронесет.

Доктор зашуршал бумагами.

– Вас нашли на трассе неподалеку от Нордейла. Водитель проезжающей машины заметил Вас на обочине и вызвал скорую…

Не Логан. Еще один вздох. Конечно, нет.

Что ж, никто и не ждал.

– Ясно. Вы не знаете, сколько мне здесь придется пролежать?

– Недолго. Побудьте под наблюдением еще хотя бы сутки, хорошо?

– Сутки? – так мало? – А… разве… мне не прострелили спину?

– Все так, да, – теперь доктор однозначно смотрел мне в глаза – ровно, глубоко. – Но мы использовали для Вашего лечения самые передовые технологии и срастили ткани максимально быстро и качественно. Сейчас, судя по собранным о Вашем состоянии данным, Вы почти в полном порядке и потому можете уйти так скоро, как пожелаете.

Использовали «передовые технологии»? Мне однозначно повезло. Я полагала, что проваляюсь в больнице не меньше пары недель, а то и месяца – буду дышать через трубки, кряхтеть, пытаясь слезть с постели и дойти до туалета, изнывать от тоски и плохого настроения. А уйти, оказывается, можно уже завтра. Очень даже неплохо, учитывая все остальные дерьмовые аспекты моей жизни: отсутствие в ней любимого, подруги, работы, места жительства и ждущую оплаты за просроченные сутки гостиницу, в которой остались вещи.


– Спасибо Вам.

– За что?

– За «технологии».

Док не улыбнулся, смотрел серьезно:

– Пожалуйста. Так Вы побудете здесь, как я советую?

– Побуду.

Мне все равно некуда идти, а мои вещи наверняка уже переместили в камеру хранения.

– Вот и умница. Если что, зовите медсестру. А мне пора. До встречи, Инига.

– До встречи.

Я пожала плечами, провожая его взглядом. С чего бы нам встречаться? Наверное, просто так сболтнул, из вежливости.





* * *


(Blue Stahli – Heart)



Кокс злился – Макферсон не отвечал. Куда запропастился этот ублюдок, да еще и с самого утра? У них вообще-то через полчаса назначена встреча.

Ай, ладно. Это не повод, чтобы пропускать утренний ритуал – любование деньгами. Энтони любовался ими каждое утро – не бумажками, хотя давно мог бы все перевести в наличные, – но своими счетами и цифрами на них. Даже оборудовал для этой цели специальный кабинет – маленький, без окон, но с огромными экранами на стенах. Ведь достойному состоянию требуется должное уважение – например, комната, где ты, скрытый от посторонних глаз, можешь проявить честные эмоции.

И он проявлял – стонал. Стонал, глядя на семизначные цифры, издавал непристойные звуки, физически возбуждался от ощущения, что богат, баснословно богат. Он мог бы купить целый город – не этот, другой. Выстроить в нем, все, что хотел, и заняться любым делом, которое пожелает душа. Но пока «Икс» приносил доходы, Кокс копил – сам еще не знал, на что именно, но копил скрупулезно.

Он не пропустил ритуал и теперь: поднялся наверх, по обыкновению включил экраны, полил цветущую у двери Пхеллу – денежное дерево. Пусть плодоносит, пусть прибавляет к его богатству доллары. Доллары, доллары, доллары. На этом свете ничего не звучало так сладко, как это слово – доллары.

Уселся в кресло, с восторгом обнаружил, что со вчерашнего дня его состояние выросло аж на триста пятнадцать тысяч, позволил себе закатить глаза, посмаковать блаженство. Когда-нибудь он будет править не городом, но своей империей. Он будет самым влиятельным, самым уважаемым и почитаемым человеком на Уровнях – на всех Уровнях сразу. С ним будут считаться…

Кокс почувствовал, как член под халатом поднялся – да, да, да. Какие, в задницу, бабы? Деньги – вот то, что может возбудить любого. Ощущение всесилия, всевластия и безграничной силы…

– Полюбовался?

Насмешливый голос, обрубивший его эйфорию, раздался откуда-то справа.

Энтони резко открыл глаза, выпрямился и отдернул руку от члена, который хотел «помассировать».

Экран справа светился – тот самый экран, на котором он вел видеоконференции и который сегодня не включал. А на экране лицо. Логана Эвертона.

«Вот же паскудник… Все-таки оставил им послание после того, как закончил работу. Подгадил».

Кокс не стал даже отвечать – это все запись. Нужно погасить экран – он не намерен слушать чушь.

Щелкнула кнопка пульта. Вхолостую. Экран не погас. Зато человек на нем усмехнулся?

– Ну как, ты налюбовался своим состоянием? Подрочил на него?

Кажется, это не запись. Это… прямой эфир. Вот же гаденыш…

– Тебе завидно?

Энтони всегда был победителем – всегда и везде. И этот досадный инцидент с появлением на одном из его телевизоров наглой рожи не испортит ему настроения.

– А ты разве не любишь деньги? Не трогаешь себя, когда понимаешь, что богат? Ах, да, ты же никогда не был богат.

Человек с синими глазами даже не моргнул.

– Ты знаешь, что смотришь на них в последний раз?

– Да ну? – Кокс давно не велся ни на «страшилки», ни на розыгрыши. – Сюда тебе не добраться.

– Уже добрался, – раздалось справа. – И, знаешь, что прямо сейчас происходит?