Город Х

Звякнули схваченные на тумбе ключи от машины.

Назад они ехали молча.



Она заговорила лишь перед тем, как выйти из машины. Уже у дома. Повернулась к нему, вновь укоризненно качнула головой.

– Тебе никогда не понять этого места.

Даже он сам чувствовал, как на его шее пульсировала жилка, как заиграли желваки.

– Потому что я не развратный?

– Потому что ты – программист.

– Это диагноз?

Она не стала вгонять последний гвоздь в доску, которой забила окно между ними.

– Это место свободы, понимаешь? Чтобы его ощутить, требуется отключить логику, мозг. А ты никогда не сможешь этого сделать.

И вышла из машины. Хлопнула дверцей, развернулась и процокала на высоких каблуках к подъезду. Не поджарая, не стройная и вроде бы совсем не та, о которой он когда-то думал, представляя себя окольцованным.

Скрипнули от ярости зубы; немилосердно взвизгнули по асфальту шины.





* * *


Я все сделала правильно, все сделала верно. И все равно, спрятавшись ото всех в алькове, курила и рыдала на лавочке. Текли градом по щекам слезы; уплывал в темный сад дым от сигареты.

Тяжело, обидно – я ощущала себя так, как будто только что собственноручно вырезала себе сердце.

Нет, я могла бы, могла… Наступить себе на шею, согласиться, что мне «стыдно», долго каяться и убеждать, что я «все поняла и так больше не буду». Возможно, мне поверили бы и даже простили (за что – за другие взгляды?), может быть, согрели и приласкали бы, а после одели в балахон до пола и попросили не показывать другим мужчинам и обнаженную лодыжку. Меня бесконечно упрекали бы за прошлое и внимательно следили бы за возможными ошибками в будущем. Меня бы проверяли.

А, может, не так: может, мы на тему моральных устоев спорили бы годами – крушили посуду, ругались, навязывали друг другу мнения, обижались, ссорились, расходились. Мирились. Может быть.

Мне не узнать.

Наверное, я не была ни терпеливой, ни мудрой – той женщиной, которая принимает мужчину «любым», – однако и мазохистом я не была тоже. Терпеть ревность, слушать упреки? Упрекать самой?

Этим вечером я, вероятно, спасла себя от дурной судьбы, но, несмотря на это, мне все еще хотелось заехать себе по уху – я только что лишила себя прекрасной ночи со своим суженым. Суженым, который подходил мне физически, но, похоже, совершенно не подходил морально. Затушив в пепельнице окурок, я впервые пожалела, что когда-то вообще сходила в ту будку, что отдала бешеные деньги за то, чтобы увидеть лицо мужчины с синими глазами.

Логана.

Если верить тому, что он назвал правдивое имя.





* * *


При виде меня Радка сняла с ушей наушники, которые подключала вечером к телевизору, чтобы посмотреть кино. Мой рассказ она слушала хмурая и молчаливая. Каким-то образом поняла, что сейчас не время поливать грязью «горе-программиста», – только надавит на больное. Я все еще роняла слезы.

Она достала из шкафа косметические салфетки, аккуратно обтерла мне лицо, а затем приказала – «ложись».

Я сняла униформу, забралась в постель; она погасила свет, села на свою кровать и заговорила:

– Значит так – устроим завтра выходной, поняла?

– А как же триста баксов?

– Да насрать на триста баксов. Сходим к косметологу, сделаем тебе шикарный маникюр, заглянем в салон, обновим прически. А после рванем на пляж, а? Хочешь на пляж?

Горячий песок, отдых, ласковое море. И напитки нам будет подавать кто-то другой…

– Хочу.


– Здесь вообще город отдыха, а мы про это забыли. Закажем массажистов, полежим, расслабимся, а потом попкорн, мороженое, кино – пусть это будет наш день, слышишь? Наш. Чтобы ты вспомнила, что жизнь – прекрасная штука. А ты – прекрасная женщина.

Я отнюдь не чувствовала себя прекрасной – не в данный момент. Скорее, «обгаженной».

Но, не успела я открыть рот, чтобы на это пожаловаться, как в дверь открытого балкона вдруг долетели звуки гитары и снизу из сада зазвучал зычный мужской голос.



– Не-е-е-ет, – стонала Радка, – только не это, только не оральные песнопения… Этого еще не хватало! Он же всех перебудит!

Под нашими окнами выводил одну серенаду за другой мистер «борода».

– Где он узнал, где я живу?! Вот же свинтус. Оболтус! Онанист-орарист!

Свен плевать хотел на то, что его «любовь» злится и брызжет слюной.

– Иди отсюда! Иди, говорю! Свали, кыш! – она гнала его, как вшивого уличного котяру, решившего позариться на белоснежную породистую кошечку. – Улепетывай, говорю!

«Моя Радуля, моя награда, тебя одну мне в целом мире надо…

Выходи Радуля, выходи Лапуля, покажу тебе я «о-ля-ля»…»





– Я ему это «о-ля-ля» перекину через жопу и вокруг шеи затяну!

Шумели обдуваемые ветром кроны деревьев; где-то снизу распахнулось окно – у исполнителя серенад прибавилось зрителей.

– Создатель! – металась по комнате Радка. – Стыд-то какой! Они ведь поймут, что он это мне… Как же его прогнать? Нежка, как его заткнуть?

Я не отвечала по той простой причине, что в этот момент затыкала собственный рот одеялом, чтобы мой смех не добавил масла на раскаленную сковороду.

– Кыш! Иди отсюда, распелся тут!

«Мое бедное сердце – оно без тебя погрязло в темноте…»





Вдруг сменилась пошлая песенка блюзовой балладой. Довольно, кстати, мелодичной и качественно исполняемой.

«И лишь один цветочек зажжет его везде…

Включи меня, как лампочку в подвале,

И вместе из одиночества мы свалим».





Свен не прекратил петь ни тогда, когда с ним рядом упал наполненный водой полиэтиленовый пакет, ни когда Радка пригрозила, что сейчас обязательно позовет охрану. Из соседских окон хихикали.

«Приходи, я здесь один. Включи меня, зажги меня

И влей мне в сердце немножечко огня.

Тебя увидел, Рада, и сон навечно потерял,

О, если б мог, как крепко бы тебя сейчас обнял…»





Радка держалась за голову, носилась взад-вперед и причитала, что Свен потерял и «сон, и мозги, и совесть» и что ему вообще нечего было терять, так как совести он точно никогда не имел, а с нее теперь, не приведи Создатель, взыщут штраф за нарушение вечернего спокойствия на территории обслуживающего персонала.

В какой-то момент она сделала ход конем – захлопнула балкон, врубила на полную кондиционер и забралась под одеяло.

– Все, спим. Спим! Пусть играет, что хочет и сколько хочет.

Прежде чем утихнуть, песни о «любимой Радке» звучали еще минут двадцать, и все это время с соседней кровати неслись проклятья: