Глиняный мост
Часть 2 из 32 Информация о книге
– Ну и дела! Старик воскликнул так трижды, но громче все-го – когда я наконец нашел тот старый «Ремингтон» серо-стального цвета. Оружие в земле, он был так туго умотан в три слоя толстой пленки, что были видны буквы на клавишах: первые Q и W, затем F и G в середине и, наконец, H и J. Сначала я стоял и смотрел; смотрел, и все. Эти черные кругляши как зубы чудовища, но дружелюбные. Наконец я наклонился и вытянул машинку из земли осторожными грязными руками; засыпал все три ямы. Машинку мы развернули, оглядели и присели на корточки, чтобы изучить получше. – Мировая штука, – заметил мистер Мерчисон. Меховые тесаки затрепетали. – Вообще! – согласился я: машинка была шикарная. – С утра ничего такого не предвиделось. Он поднял машинку и передал мне. – Не хотите остаться на обед, Мэтью? Это предложила старушка, еще не вполне опомнившаяся от изумления. Но изумление не отменяло обеда. Не поднимаясь с корточек, я поднял на нее глаза. – Спасибо, миссис Мерчисон, но я столько крекеров съел, что мне худо. Я вновь окинул глазом домик. Теперь он был обернут и увязан в тень. – Мне вообще-то пора ехать. Я пожал руки обоим. – Не знаю, как вас благодарить. Я зашагал к дому с добычей в руках. Мистер Мерчисон на такое не согласился. Он остановил меня решительным «Эй!». И что мне оставалось? Наверное, имелась веская причина вырыть этих двух животных, и я, остановившись под сушильными вешалами – старым потрепанным столбом-зонтиком, точно как у нас – обернулся и ждал, что же скажет старик; и он сказал: – А ты ничего там не забыл, приятель? И кивнул на собачьи кости и на змею. Вот так я и поехал прочь. На заднем сиденье моего старенького универсала лежали в тот день собачьи кости, пишущая машинка и ажурный костяк королевского аспида. Примерно на полпути я остановился. Я знал там одно место – небольшой крюк, можно нормально поспать в кровати, – но решил не заезжать. Вместо этого я лежал в машине со змеей у горла. Проваливаясь в сон, я думал о том, что доначальное – повсюду: потому что прежде и еще прежде многих и многих событий жил-был мальчик в этом сплошь-задний-двор-городишке, и он упал на колени, когда змея убила собаку, а собака убила змею… но обо всем этом я еще расскажу. Нет, все, что вам сейчас нужно знать: домой я добрался на следующий день. Приехал в город, на Арчер-стрит, где все началось и продолжалось – многими и разными путями. Спор о том, какого рожна мне было везти домой собаку и змею, рассосался несколько часов назад, и те, кому надлежало уйти, ушли, а те, кто должен был остаться, остались. Последним штрихом стала перепалка с Рори о грузе на заднем сиденье. С Рори, ни с кем иным! Он не хуже любого другого знает, кто мы, и что мы, и зачем: Семья обветшалой трагедии. Комиксовый «бабах!», внутри которого – пацаны, кровь и зверье. Да мы созданы для таких реликвий. В самый разгар препирательства Генри ухмыльнулся, Томми рассмеялся, и оба сказали: «Ну как всегда!» Четвертый из нас спал и спал все время, пока меня не было. Что до моих девочек, то они, войдя в комнату, подивились костям и сказали: – Папа, зачем ты их принес? Потому что дебил. Я поймал Рори на том, что он тоже так подумал, но вслух никогда бы не сказал этого при моих детях. Что до Клаудии Данбар – урожденной Клаудии Киркби, – то она покачала головой и взяла меня за руку, и была довольна, настолько, черт меня возьми, довольна, что я опять мог сорваться. Не сомневаюсь, это потому что я был рад. Рад. Глупое вроде слово, но я пишу и рассказываю вам все это только потому, что именно таковы мы и есть. А я особенно, потому что я люблю эту нынешнюю кухню со всей ее великой и ужасной историей. И писать буду здесь. Уместно делать это здесь. Я рад слышать, как мои записки барабанят по странице. Передо мной древняя пишмашинка. Дальше, позади нее, – исцарапанная деревянная степь стола. Там стоят разномастные солонка и перечница и лежит банда упрямых крошек от тостов. Свет из коридора желт, а здесь свет белый. Я сижу, думаю и стучу здесь. Колочу и колочу по клавишам. Писать всегда трудно, но легче, если есть что сказать. Я расскажу вам о нашем брате. Четвертом из ребят Данбаров по имени Клэй. Все это случилось с ним. И через него изменились мы все. Часть первая. Города Портрет убийцы в образе мужчины средних лет Если до начала (в тексте, по крайней мере) были пишущая машинка, собака и змея, то уже в начале – одиннадцать лет назад – были Убийца, мул и Клэй. Однако даже в начале кто-то должен выйти первым, и в тот день это мог быть только Убийца. В конце концов, именно он заставил всё двинуться вперед, а мы все смотрели назад. Он сделал это своим появлением. Он пришел в шесть часов. Вообще-то, момент был вполне подходящий: очередной волдырчатый февральский вечер, день испек бетон, солнце еще высокое и болезненное. За это пекло можно было держаться и от него зависеть, или, вернее, оно держало его. В истории всех убийц по всему свету этот был, несомненно, самым жалким: среднего роста, пять футов десять дюймов, семьдесят пять кило, нормальный вес. Но не сомневайтесь – это был пустырь в пиджаке; согнутый, переломленный. Он наваливался на воздух, будто надеясь, что тот его прикончит, да только безуспешно: не сегодня, ведь довольно неожиданно оказалось, что сейчас – не тот момент, чтобы делать одолжения убийце. Нет, сегодня он это чувствовал. Чуял носом. Он бессмертен. Что, в общем, подводит черту. Будьте уверены, Убийца неубиваем – именно в тот момент, когда ему лучше всего быть мертвым. * * * И вот, долго, не меньше десяти минут, он стоит на перекрестке у начала Арчер-стрит, ему легко оттого, что он наконец здесь, и панически страшно здесь быть. Улице, похоже, до него никакого дела: ее дыхание близко, но легко, его дымный привкус можно осязать. Машины скорее воткнуты, чем припаркованы, провода провисли под тяжестью безмолвных, горячих и встревоженных голубей. А вокруг город карабкается вверх и окликает: «С возвращением, Убийца». Такой ласковый голос совсем рядом. Тебе здесь предстоят определенные сложности, я бы сказал… Строго говоря, «сложности» – это и близко не передает сути. Ты в ужасной беде. И он это знает. И скоро зной подступает ближе. Арчер-стрит готовится взяться за дело, почти потирает руки, и Убийца уже почти горит. Он чувствует, как разгорается пламя где-то под пиджаком, и тут приходят вопросы. Сможет ли он проделать оставшийся путь и завершить начатое?