Где наша не пропадала

Как только ни оправдывался, как только ни извинялся: не я, мол, тебя в эти поганые бумажки бросал, чужие нехорошие люди над тобой надругались – да много ли толку от запоздалых оправданий?

Заглянул внутрь, смотрю – все на месте и паспорт, и билет на самолет… В те времена достать летом билет на материк для северянина было труднее, чем зимой купить цветы или арбуз. А родимый бумажничек сохранил мне билетик. Ну, вытащили последнюю четвертную, да плевать на нее. Мелочишка в карманах пиджака завалялась – на автобусы хватило, а завтракать мне расхотелось, какой уж там аппетит. Держу бумажник в руках, благодарю, извиняюсь, а он молчит в ответ, устал от моего разгильдяйства.

И, последнее, вы уж потерпите, осталось совсем чуть-чуть.

Бумажник мой постепенно из коричневого превратился в черный, прибалтийский пейзаж с него исчез.

Нет, не потому, что Прибалтика отделилась от Союза. Мой бумажник всегда вне политики. Пейзаж просто вытерся. Кожаная оплетка пообтерлась и полопалась. Я капроновыми нитками подлатал, но скорняк из меня неважный. Знакомые корят: неужели не стыдно, неужели новый нельзя купить? Нет уж, от старых друзей не отказываемся, не так воспитаны.

Потом я вообще бросил якорь в Красноярске, ездить перестал, а по городу можно передвигаться и без бумажника. Карманные деньги я ношу в карманах. Бумажник отлеживался на законном отдыхе.

Но совсем недавно жизнь заставила слетать в Якутию.

Недоразумения начались еще в нашей бухгалтерии. Три «лимона» командировочных!!! Кассирша выставила на стол штабель пятисоток, и я ахнул. У меня ни сумки, ни портфеля – как их унести. В полиэтиленовом пакете такое богатство по автобусам не потащишь. В бухгалтерии ведро с помидорами стояло. Говорю, давайте переложим помидоры в пакет, а деньги в ведро и сверху тряпкой обвяжем. Но шутки-то шутками, а уходить как-то надо. Рассовал пачки по всем карманам – в два раза толще сделался. В кассе аэрофлота на треть похудел, Но пачки доставал с одной стороны, вышел на улицу кособоким и прихрамывающим. Заглянул в сберкассу, там очередища. В двух магазинах кое-как сумел обменять три пачки на пятидесятитысячные. Потом знакомые стотысячную дали – бутылку пришлось ставить. Сколько ни старался, а нужда заставила упаковывать деньги в сумку, сейчас их барсетками величают, а когда-то, как только они появились, народ называл их «педерастками». Набил, как подушку. И – в путь. А дорога дальняя и с пересадками, от Якутска еще полчаса лету…

Кстати, бумажник тоже прихватил. Пусть он и не приспособлен к новым деньгам, но из уважения, и старичку надо иногда проветриться, молодость вспомнить, а чтобы ему достоинство не терять, положил в каждое отделение по трояку, которые не успел обменять, когда свистопляска с деньгами началась.

До места добрался без приключений. А там работать надо. Я, в принципе, не против, для того и летел, но куда девать деньги? В гостинице оставлять опасно. Представляете, что будет, если украдут? Раньше всегда у местного населения можно было перехватить. Но времена изменились, человек человеку уже не брат, а волк. Кто-то, может, и дал бы – так нечего. Кто-то перестал доверять. А кто-то просто перестал стесняться своей шкурности. Так ведь и сам-то раньше мог с чистой совестью пообещать, что вышлю долг сразу, как вернусь домой, а теперь, не совсем уверен, найдется ли, что отсылать.

В общем, сплошные волнения, не знаешь, о чем думать: как работу половчее сделать или как сохранить деньги до отъезда. Ведь даже в сберкассу не сдашь, ну сдать-то сдашь, но когда получишь… это уже еще как повезет.

Успокоился только в Якутске, когда купил билет на обратный рейс, когда появилась гарантия, что выберусь на материк, а там уж как-нибудь не пропаду, на крыше или в кузове доеду. Да и денег-то осталось… Но коли начал сравнивать времена, справедливости ради надо отметить, что раньше в аэропортовских гостиницах для простого пассажира мест не было. Сам половину жизни на лавочках откантовался. А там зашел – выбирай на любой вкус. Перестал народец болтаться без дела. А если в этой гостинице у меня сперли бумажник, так это могло случиться когда угодно и где угодно. Не хочу говорить о несчастном воришке, хочу сказать последнее слово о моем верном бумажнике.

Увели.

Прошляпил.

Прощелкал клювом.

И хватился-то перед самой посадкой, когда уже билет зарегистрировал. Сунул руку в карман и вдруг холод почувствовал, настоящий лед, только сухой. Пусто в кармане. Стою и не знаю, что делать. Нет, я, конечно, не кинулся на поиски, занятие бесполезное, даже если бы рейс отменили, все равно бы не нашел. Пригласили на посадку, и я побрел в хвосте толпы. Но, честное слово, на душе было так паскудно, будто я больного друга в беде бросил.

И только в самолете до меня дошло, что бумажничек мой сам воришке подставился, отвлек внимание от моих последних рублей. Вызвал огонь на себя, можно сказать. Понял, или, точнее сказать, выдумал свою ненужность и гибелью своей решил сослужить хозяину последнюю службу. Жалко, что так получилось, не хотелось мне такого расставания, но я ему не судья.





Странный гость




Не знаю даже, как подступиться, с чего начать, все как-то зыбко в этой истории. Впрочем, на болоте всегда и зыбко и таинственно, а случилось это на болоте.

Прилетел в отпуск маманю проведать. Неделю отгостил. Собрался по грибы. Лето сухое стояло, так что не столько на добычу, сколько по лесу побродить, соскучился по родным осинкам, старею, наверное.

Вечером с товарищем засиделся, проспал, выбрался из дома перед обедом, торопиться вроде нет смысла, но на выходе из поселка встретил мужичка. Я – по грибы, а он уже с грибами. Издалека видно, что человек тяжелое несет. В одной руке бельевая корзина, в другой – палка типа посоха. Меня, естественно, любопытство защекотало. Сворачиваю наперерез, присматриваюсь – в поселке, хотя бы в лицо, но, кажется, всех знаю. Может, подзабыл, думаю, или за время моих путешествий новосел прижился. Но вид очень непривычный для наших мест. Здешние, пусть не регулярно, но все-таки бреются, а этот – с бороденкой и одет в длинную, чуть ли не до колен, рубаху навыпуск, выгоревшую аж до бела и веревочкой подпоясанную. Возраста за волосней не разглядишь – тридцать ему или сорок, но не старик, глаза совсем молодые, и не сутулится, хотя высокий, сухой. Старика бы давно годы согнули, а здесь чувствуется, что мужик еще в силе. Короче, если бы раньше встречал, обязательно запомнил. Поравнялись. Заглядываю в корзину…

А там одни мухоморы.

Молоденькие.

Крепкие.

Ядовито-красные.

Ты что, кричу, с ума сошел?! А он смотрит и молча улыбается, по-доброму так, по-отечески, вроде как успокаивает меня, чтобы крыша с перепугу не поехала. Но с какой стати? Кто из нас поганок набрал? Выкинь, говорю, немедленно и руки с мылом вымой. Я на крик срываюсь, а он смотрит ласково и молчит, но я слышу – нет, мол, не бойся, ничего не случится. Потом достает из корзинки самый красивый мухомор и протягивает. А мне что оставалось делать? Блаженного обижать грешно. Взял у него красивую поганку, сказал спасибо и потопал, ускоряя шаги. Потом спохватился. Нет, думаю, надо отнять и выбросить, да еще и растоптать, чтобы не собрал. Кто там: Ницше или Шопенгауэр учил, что добро должно быть с кулаками? Оглядываюсь, а на дороге – никого. Успел куда-то свернуть. Я еще подумал: не спрятался ли. Но с чего бы вдруг?!

Кстати, пару казусов с ядовитыми грибами мне уже довелось наблюдать.

Тогда еще отец жив был. Сидим возле дома на лавочке, философствуем. Смотрю, одноклассник идет. Тоже отпускник, только не сибирский, а питерский. Лет десять не виделись. Как тут мимо просквозишь, завернул перекурить. Ведро с грибами в тенек поставил. Но похвастаться, что белых насшибал, не забыл. А батя, первый грибник в поселке, днем раньше, протопал по всем своим козырным местам и вернулся с десятком сыроежек. Тяжелее удара по самолюбию придумать трудно. Подхватывается с лавки и – к ведру. Посмотрел, вздохнул и говорит:

– Орел, утер деревне нос, хорошие грибы, только здесь не Питер, скорую помощь не вызовешь, а до районной больницы успеют ли довезти – не знаю.

Одноклассник такого юмора не понимает. Я – тоже. Отцу приходится объяснять, что не белых грибов он набрал, а сатанинских. Тут же опрокинули ведро на мостки, хотели рассортировать, а там сплошной сюрприз, сыроежки питерский гость, из пижонства, не брал. Батя для вида сочувствует, но видно, что доволен – и человека от смерти спас, и репутация великого грибника не пострадала.

Потом, года через два, опять же в родном поселке, подхожу к лесу и на опушке нахожу горку аккуратно обрезанных сатанинских грибов. Кого везунчик встретил, кто его вразумил… И тоже, наверное, похвастаться решил. А почему бы и нет – сколько радости было, когда находил, срезал, любовался, уверенный, что держит в руках настоящий белый гриб. И вдруг такое разочарование! Но здесь уж, как говорится, красивый кус, да повезло, что мимо уст. Хотя их действительно легко спутать. На первый взгляд, как близнецы-братья. Вот только на срезе мякоть у ядовитого синеет. Но опять же и у подосиновика похожая история… Короче, коварный подарочек природы, потому сатанинским и называется. Мухомор по сравнению с ним безобиден, даже ребенок знает, что его брать нельзя, каким бы красивым ни был. Мухомор – поганка честная.

Но нашелся-таки блаженный, насобиравший полную корзину. И самое странное, что на дурачка-то он не похож: лицо умное, взгляд ясный.

Побродил я по лесу, грибов совсем не нашел. Решил земляники матери принести, чтобы пустым не возвращаться. Землянику брать муторно, сами знаете. Щиплю по ягодке, а мужик с мухоморами из головы не идет. Очень уж странный товарищ, если не сказать, что подозрительный.

Возвращаюсь в поселок. Встречаю знакомого, и он рассказывает про точно такую же встречу: увидел человека с грибами, заинтересовался, потом пытался вразумить его, что мухоморами можно отравиться, а тот лишь улыбался в ответ. И не только он его встретил, нас таких больше десятка набралось. И, что характерно, все встречи случились почти в одно время, но в разных местах, в разных закоулках от кирпичного завода до барского сада. Бродил какими-то непонятными, необъяснимыми зигзагами, словно блуждал или искал кого-то, но хотел найти сам, ни у кого не спрашивая. Это мы один за другим лезли к нему с предупреждениями, учили, какие грибы можно брать, а какие – нельзя. Одни поделикатнее, другие нахрапом, а он ко всем с одинаковой улыбкой. Мы его пугаем, а он нас успокаивает. Пацаны гамузом бежали за ним два переулка и смеялись, и дразнили, даже собаку пытались науськать. Другой бы палкой шуганул, а этот терпел.


Встречали многие, но никто не видел, откуда он появился и куда исчез. Я даже на вокзал не поленился прогуляться. Расспросил кассиршу, с уборщицей поговорил. Нет, не приезжал, не уезжал.

Взять, к примеру, летающие тарелки, сколько о них говорят, но все повторяют чужие бредни вычитанные в газетах, ведь ни один нормальный человек не станет утверждать, что лично он видел своими глазами летающую тарелку.

Странник – другое. Странника видели не испорченные газетами люди, причем – трезвые.

Сам я лицом к лицу перед ним стоял.

Что хочешь после этого, то и думай, строй любые догадки. Кто это был? Зачем он явился к нам с корзиной мухоморов? Может, какой знак подать хотел?

Не знаю.

Думайте сами.

Вы люди умные.





Приложение




Когда вышла первая книжица с «петуховскими» историями, я был приятно удивлен, что книжка нашла не только читателей, но и читательниц. Однако женская похвала имеет свойство сразу же обрастать всяческими пожеланиями, порою взаимоисключающими. Чтобы не сбивать моего приятеля Петухова с толку я передал ему самое главное: «Жалко, что мало о любви, с любовью было бы еще увлекательнее». Вниманием дам Алексей Лукич был, разумеется, польщен, но в отличие от меня принял его как должное. И пожеланию нисколько не удивился, только спросил:

– А частушки подойдут? – и, увидев растерянность на моей физиономии, поторопился успокоить: – Ты не бойся, они без «картинок», ты же знаешь, что я при женщинах не выражаюсь.

Что правда, то правда. Даже в мужских компаниях он обходился без мата. Но у меня большие сомнения – кому интересны частушки без «картинок»?

– Получится уха без соли, – говорю ему.

– Зато у меня с намеками, а это не только соль, но и специи заменяет. Ты послушай, критиковать все горазды. Я знаю и о рыбацкой любви, и о рыбьей, и философские, так сказать. Им какие нужны?

На этот вопрос я ответить не смог. И тогда Алексей Лукич выдал мне штук сто, на выбор. Я вроде как тоже среди народа вырос, много чего наслушался, да и начитался немало, на «заре» издательской вольницы сборники частушек выходили один за другим, но Алексей Лукич и тут сумел меня удивить. Из его репертуара я знал единственную:

В магазине есть селедка, —

Хошь – бери, хошь – не бери.

На груди от ней чесотка,

А чуть ниже – волдыри.





Правда, в моем варианте «чуть ниже» обзывалось конкретным словом, но противник «картинок» посчитал, что уточнять необязательно. Остальные частушки я слышал впервые. Мне кажется, он сам их сочинил. Но Петухов от авторства отказался. Иногда у него случаются приступы скромности. А может – стыдливости? Диктовать ему быстро наскучило, диктофона у меня никогда не было, но кое-что я запомнил. Которые из них он обозвал «так сказать, философскими» я не совсем понял. В общем, смотрите и разбирайтесь сами.

С. К.





Частушки от Петухова Алексея Лукича



* * *


Понапрасну, парень, рыщешь,

А пора бы понимать,

Что с коротким удилищем

Крупной рыбы не поймать.