Фея

Я не помню, как я очутилась у него в номере, но, кажется, не способна была о чем-то думать. Он осторожно усадил меня на кровать и пошел прочь. Вернувшись, он снял с себя футболку, снял мою, мокрую от снегопада, и надел на меня свою, сухую и теплую.

Миша дотащил меня до ванной и усадил, предварительно раздев почти до гола. Только он собирался выйти, как я остановила его, успев схватить за руку и крепко сжать ладонь.

— Пожалуйста, — прохрипела я, — избавь меня от него, прошу тебя, я не могу так больше.

И он выполнил мою просьбу, раздевшись и залезая ко мне…





Поездка V




the xx — missing

На следующее утро я сидела на кушетке у гинеколога, свесив и болтая ногами. Я воспроизводила все моменты события, которое случилось со мной накануне, и слезы снова наполняли мои глаза. Я ощущала, как все сжималось внутри меня, съедая остатки разумного.

К счастью, меня не порвали и никаких увечий в виде венерических заболеваний не нанесли. Я даже не особо радовалась. Единственное, что меня беспокоило — это лютый страх перед каждым резким движением, которые выскакивали в памяти неприятными секундами.

Смирнов, который спас меня физически, избавив от пренеприятных ощущений, разговаривал с врачом даже после того, как я вышла из кабинета. Я не знаю, о чем еще можно было говорить так долго, но спустя минут десять он вышел и мы пошли в машину, которую он взял на прокат на время пребывания в Мемориальной Столице.

Погода стояла спокойная, снег сыпал хлопьями, укрывая замерзшую землю одеялом. Уже пять часов вечера, и было жутко темно, словно непроглядная тьма пыталась окутать город пеленой реальности, посвятив каждого в свои личные проблемы и заставляя разбиваться на осколки.

Слезы текли по моим щекам, иногда, в зеркале, я замечала свое красное лицо и черные от туши щеки. Я представила, что взрываюсь. Будто с моим криком меня разбивают, как стеклянную статуэтку клюшкой для гольфа. От злости и обиды. И я не сдержалась, громко разрыдавшись.

Мне приспичило рыться в бардачке и под сиденьем. И я нашла коробку с дисками, отрыла диск с моей любимой группой и вставила в дисковод магнитолы. Увеличила громкость и закрыла глаза.

Спокойная и грустная музыка разливалась по моему телу. Руки брал тремор. Мы ехали в другой район к психиатру, который помог бы мне справиться со всем этим. Меня невольно стали мучить вопросы.

— Почему ты носишься со мной? — тихо спросила я. — Ты же презирал меня и вечно цеплял. Что случилось?

Он молчал. На его лице плясали страшные тени, а желваки бежали по всей шее. Было видно, что разговоры на подобные темы ему не совсем приятны. Вены на руках его напряглись, он крепче сжал руль.

— Я никогда не презирал тебя, — единственное, что он сказал.

Потом, спустя пару минут, добавил:

— Я всегда старался приглядывать за тобой. А все эти приколы… — он вздохнул, — это лишь прикрытие, чтобы никто не догадывался о том, что я чувствую на самом деле. Это… маски! — воскликнул он. — И у тебя они есть, думаешь, я не догадывался? Ты прятала в себе это все, чтобы не раскрыться. Это жутко бездарно, но ты даже вселяла в меня ощущение, будто действительно ненавидишь меня. Я усомнился в этом, когда ты без слов согласилась остаться у меня. Впрочем, были поводы и раньше волноваться, но я приглядывался.

— Но… почему я?

— Ты еще в девятом классе была, когда начала глумиться надо мной. Вся твоя дерзость и вся твоя смешливость вызвали во мне безмерную ярость. Но ты была такой милой девочкой, что заставляла меня в душе улыбаться вопреки всем твоим насмешкам. Ты просто заслонила собой все. Ты стала чаще появляться в моей голове. И, когда я пришел на первый курс, думал, что это все временно. Из-за этого пришлось завести роман со Столяровой, чтоб перестать думать об этом всем. На время, знаешь, помогло. Но я сравнивал вас. А потом ты пришла в тот же университет. И… — он замолчал.

Мы подъехали к медицинскому центру. Прием к психотерапевту назначен на шесть часов вечера. Припарковавшись, он выключил зажигание и вытащил ключи.

— И? — снова тихо повторила я.

— И все началось с самого начала.

***

Психиатр поставил мне весьма неутешительный диагноз. Исходя из моей паранойи, тремора и психопатологического переживания, доктор сказал, что у меня посттравматическое стрессовое расстройство.

В качестве лечения он назначил мне определенные медикаменты и посещение своего психиатра раз в неделю (минимум, и, если возникнут некоторые вопросы и/или осложнения).

Из психотропных он назначил мне антидепрессанты (потому что назвал мое состояние весьма депрессивным и удрученным, что может быть подвержено появлению «левых» мыслей о суициде или еще чего-то, чего я не особо запомнила) и транквилизаторы, а также — постоянный досмотр и присмотр за мной.

Я долго упорствовала решению Смирнова о моем переезде к нему («заодно познакомишься с моим отцом»), так как считала, что за мной прекрасно пригляжу и я сама, или Илья — на крайний случай. Но он решил, что так будет лучше.

Он всегда сможет наблюдать за мной, следить за тем, чтоб я принимала нужные медикаменты и психотропные по времени и не выходила из дома никуда, кроме универа. В магазин он сходит если что сам или привезет чего.

Когда мы вернулись в отель из аптеки, я поспешила со всеми лекарствами в номер. Я не хотела больше никого обременять. Итак было достаточно того, что со мной все носились последние сутки, еще как-то задерживать людей я не хотела.

Не знаю, сколько прошло времени, но мне наскучило валяться в кровати, в окружении таблеток, кофеина и сигарет. Ужин длился с восьми до девяти вечера в одном из залов отеля. Я подумала, что мне нужно собрать кое-какие вещи в чемодан (выезжаем завтра в пять вечера) и сходить в супермаркет на углу.

Я переоделась в спортивный костюм, завязала хвост, воткнула в уши наушники, взяла кошелек и накинула кроссовки. Выйдя из номера, я замкнула его и стала готовить плейлист, до сих пор стоя у двери.

— Ты куда-то собралась? — не успела я включить музыку, как меня снова стали донимать. Я повернула голову и посмотрела исподлобья на оппонента.

— Что-то не так? — поскольку мне дали какие-то «колеса» еще в кабинете психиатра, я разговаривала тихо и мое состояние оставляло желать лучшего, так как я не чувствовала никаких эмоций, словно ничего нет больше во мне. И ничего не было.


— Синдром еще не прошел? — синдром деперсонализации, однако, еще не прошел. Как таковое побочное действие одного из психотропных. Мне ужасно хотелось закричать, биться об стену, причинять себе боль, но я ничего не чувствовала. Я не могла.

Он взял меня за руку и повел вниз. Мы вышли из гостиницы и пошли сразу в направлении супермаркета. На улице постепенно темнело, а мне хотелось почувствовать себя счастливой.

В большинстве случаев (и по мнению очень тупых неразумных существ) женское счастье заключается в наличии второй половинки. Да, это, конечно, в каких-то случаях делает тебя немного счастливее. Но настоящее женское счастье заключается далеко не в этом.

Музыка играла у меня в ушах, а в руке покоилась широкая ладонь парня, который мне нравится. Невольно я почувствовала, как горят мои щеки от ужасно ощутимого смущения. Я чувствовала себя, словно не в своей тарелке, но по-прежнему не испытывала эмоций.

Мы бродили по супермаркету, набирая телегу продуктов. И я, поддавшись какому-то неведомому мне порыву, решила прокатиться на тележке. Разгонялась и — летела, как по трассе в ночь.

Я набирала разные творожные сыры, молочные продукты, несколько банок шоколадной и арахисовой пасты, сигареты, «Маунтин дью», «Блюфина» и «Рэд Булла». Я готовилась к двум бессонным ночам, боясь, что меня будут мучить кошмары, как сегодняшней ночью.





Перемены




нежности в тебе — как в том долбанном кактусе. Джон Фаулз "Мантисса"

Когда мы вернулись, и я зашла в свою квартиру вместе с Мишей, который помог поднять мне вещи, он поцеловал меня на прощание у двери и исчез за ней. Я присела на чемодан, обнаружив, что обуви родителей нет. Было всего три часа ночи, но в коридоре, возле кухни, стоял чемодан и несколько пустых дорожных сумок.

Мама металась по гардеробной и прихожей, собирая вещи. Полагаю, очередная командировка вынуждает их собираться сейчас и ехать. Она заметила меня не сразу; мыла посуду и складывала в контейнеры еду, когда я вошла на кухню.

— Ой, Ира, ты уже приехала? Мы с твоим отцом должны отъехать в Город Роз для подписания контракта. Боюсь, задержимся там на неделю. Будет суд, — тараторила она. Она говорила все на одном дыхании. Думала, наверное, что времени поболтать у нее не будет. — Ну, рассказывай, что у тебя нового? Ой, доченька! У меня такие новости! — всполошилась она, быстро вытерла мокрые руки полотенцем и побежала прочь из кухни.

Меньше чем через минуту она вернулась с каким-то небольшим конвертом. Это было приглашение на новогоднее мероприятие, банкет в юридической фирме, где работает мама. Конверт был бело-молочного цвета с красной печатью в той части, где он открывается. Прямо как в девятнадцатом веке.

— Вот, вчера утром пришло. Помню, как в первый раз на это мероприятие пошла. У меня платье было такое длинное, в пол, кружевное, с рюшами. Ой! — спохватилась она, увидев, что кофе горит. — В общем, подумай насчет него. Лет десять этот «бал» не устраивали.

— Почему я не знала? — оглядев маму скептическим взглядом, я вскрыла конверт и достала письмо.

— Ты была слишком маленькая, чтобы ходить туда, а я потеряла интерес к этому, так как старалась работать и следить за вами, моими детьми.

Ага, конечно, следила она. Лет в пятнадцать Илья баловался на рельсах, курил и развлекался с пацанами. В то время мы жили недалеко от железнодорожных путей. И ходили слухи о закрытии путей, но его чуть не сбил поезд, когда он с ребятами прыгали на них. Илья получил психологическую травму и ненавидел выходить из дома без отца или меня. Маму, говорит он, не помнит в то время.

Впрочем, и я часто попадала в ситуации, где не участвовали мои родители. Они и до сих пор не знают о них, о всяческих ссадинах, драках или разборках. Мне доставалась участь свидетеля, зачинщика и защитника. Но я не умела драться, никогда. Меня никто не спасал. Разве что Илья однажды вступился, но было уже поздно.

Я отнесла чемодан в свою комнату и решилась отложить разбор грязного белья на завтра, послезавтра, следующую неделю, через три года и так далее. Поскольку я очень ленивая в этом плане.

Умывшись от макияжа, я переоделась в ванной в теплую пижаму и вернулась в комнату. Споткнувшись о чемодан и перелетев через комнату, я приземлилась на пол, зацепившись подбородком за угол кровати. Я чувствовала, как левую кисть жгло чуть ниже костяшек. Приглянувшись в неярком освещении лампы, я увидела огромную царапину и несущественные капельки крови. Подбородок болел, и, кажется, будет синяк на утро. Неудачник по жизни, что ж тут сказать.

После получаса ерзания в постели и прокрутки в голове любимых песен, я все-таки включила ночник и достала из тумбочки книгу. Я безумно люблю читать. Если бы меня спросили, кто же мой любимый автор, я бы зависла на три недели и так и не дала бы ответ.

Пожалуй, мне ближе всех Джейн Остин. Исходя из ее биографии*, она так чудесно описывала любовь между молодыми людьми и их бракосочетания, что я умилялась, иронично улыбалась или иногда даже плакала. Что-то в ее манере письма было затягивающее. Над ее утонченными шутками можно действительно посмеяться.

«Нортенгерское аббатство» я прочла не полностью, оставив около ста страниц.

***

На утро я проснулась со звоном будильника. Я проспала два, мать его, часа. Чувствую себя бессильной перед всем миром. Как я буду писать лекции — не знаю. Если ставить диктофон, то нужно делать еще какие-то пометки в заголовках.

Посмотревшись в зеркало в ванной, поняла: синяк приличный, замазать получится с трудом. Косметику я безумно любила, любила создавать яркие образы, но до жути ненавидела огромное количество краски и штукатурки на лице, которые валятся кусками.

За ночь я не выкурила ни одной сигареты, поэтому на утро чувствовала себя не в своей тарелке. Есть совершенно не хотелось. Пришлось выпить кофе, выкурить сигарету и заесть это все шоколадным пирожным (вкусное, блин), чтобы принять нужные таблетки. Да, я даже не могла спокойно себе устраивать голодовки.

На часах шесть утра. Что делать два с половиной часа до пары? Собираться, одеваться, принимать таблетки, собирать лекции, личные вещи, канцелярию, себя по кускам вновь и вновь; все сочинения, рефераты и тесты я отправила по почте преподавателям. Я свою часть договора выполнила. Их задача — не возникать и ставить мне оценки. Как все просто звучит. Как же это трудно на самом деле.

На улице стоял невыносимый холод. Илья должен заехать за мной на байке, чтобы отвезти на пары и позаботиться о моем поведении и состоянии. Прождав минуты четыре, мне пришло сообщение о том, что на главной улице ужасные пробки. Отписавшись о своей пешей прогулке, я поспешила.

Жуткий ветер дул в лицо. Я прикрыла глаза. Снег летел в лицо. Ужасная метель. Ненавижу зиму. Просто ненавижу. Самое бесполезное время года, еще и холодное и невыносимое. Люди уже придумали все, что только можно, чтобы развлекаться зимними штуками, но не зимой. Когда отменят зиму?

«Зима — это классно». Так говорит моя любимейшая подруга. Конечно, что уж там, жить в пяти минутах от универа и не париться по поводу погоды. Хоть в купальнике вышла, добежала и — уже тут. Зима — это холодно, морозно, ветрено и отвратительно.

На пары я спешила как могла. Меня сносило, потому что я потеряла немного килограмм. Бедра стали немного меньше (чему я очень рада), стресс ввел меня в депрессию, и я почти перестала есть. Мама удивилась, когда увидела мои выпирающие ребра и тазовые косточки.

Родители уже уехали, и я не знала, что делать целую неделю в сплошном одиночестве. На скуку я особо не рассчитывала, но предполагала, что буду все-таки одна и не смогу себя чем-то занять. Следует, наверное, вернуть к себе Илью и жить с ним припеваючи. Но захочет ли он?

***

Сидеть на немецком — ужасно скучно, что бы там не говорили слишком умные, которые незаметно для себя выпендриваются своими знаниями и интересами. Немецкий — самый непонятный язык. В нем существует куча артиклей, падежей, множественных чисел, несколько разных порядков построения предложений.