Фабрика 17

– Вы вдвоем изнасиловали девушку, – надзиратель зевнул.

– Мы не мог так делать! Мы честный!

– Скажете, в газетах врут? Начальство каждый день интересуется, как дело идет, народ на взводе, требует предъявить выродков. Что я им должен отвечать, по-твоему? Что мы зашли в тупик и не можем двух таджиков отыскать?

– Я не таджик…

– Мне до одного места. У меня планы горят, раскрываемость падает, а вы, чмошники, никак не сознаетесь. Ну, вот жалко вам отечественной правоохранительной системе помочь?

– Мы честный, никто не трогать! Я клянутся! Я следователь говорил!

– До чего же тугие клиенты попались, – покачал головой надзиратель. – Нормальный человек давно бы сознался, а вы цирк устраиваете.

Двое в форме вернулись и потянули брата. Тот шел за ними, почти не сопротивлялся, но все равно схлопотал дубинкой за недостаточную расторопность.

Коренев, временно обделенный вниманием, дрожал в сторонке и с ужасом осознавал, что именно его «письмо от возмущенной читательницы» привело двух невинных людей в это страшное место. Я нож! Я инструмент! Я исполнял чужую волю! утешался он, но чувство вины продолжало давить.

– А ты чего таращишься, как баран на новые ворота? Шевели культяпками, человек высокой культуры… – обратил на него внимание надзиратель. – Топай по дорожке, пока не протянешь ножки. Хы! Стихи получились! Возьмете меня в поэты, союз писателей или чего там у вас?

Он засмеялся собственной шутке и внезапно, с резвостью, не совместимой с необъятной комплекцией, врезал ничего не подозревающему Кореневу дубинкой под колени. Ноги подкосились, и Коренев полетел вперед. Он не мог выставить руки, закованные в наручники, и с размаху вспахал носом плитку. Лицо онемело, а на полу образовалась багровая лужица. Ему показалось, будто у него треснул череп.

– Все равно моя очередь отмывать, – пояснил надзиратель. – Почему бы не повеселиться?

Схватил за волосы и ударил о пол так, что Коренев едва не потерял сознание. Глухой женский голос с граммофонной пластинки продолжал по третьему кругу воспевать аргентинское море под аккомпанемент аккордеона. В паузах между повторами слышался далекий отчаянный крик на незнакомом языке.

– Вставай, мы даже не приступили к лечебным процедурам, – ласково сказал надзиратель. – Нечего разлеживаться, дел невпроворот.

Истекающего кровью Коренева провели босиком по бесконечному коридору, подвели к решетке и надели на голову наволочку, воняющую подъездом в неблагополучном районе. Затем напялили еще одну, свет пропал, и Коренев остался в полной темноте. Его охватила клаустрофобия, он задыхался, но вместо помощи последовал очередной болезненный толчок в спину. Не удержал равновесия и упал, но вместо холодного пола приземлился на мокрый матрац. От неудачного движения стрельнуло в боку, и разболелась поясница.

– Спина болит, – простонал он. – Мне к невропатологу надо, нерв защемило.

– На нашем курорте мы тебя подлечим, на оставшуюся жизнь запомнишь. Будешь суп кушать через трубочку в тертом виде.

Раздались шаги, и чье-то колено с разбега уперлось в позвоночник. У Коренева выкатились глаза. Боль оказалась сильной, но терпимой, во всяком случае, он выносил страдания молча под звуки танго, вызывающего приступ тошноты. Он боялся, что в спине хрустнет и позвоночник сломается, и он останется инвалидом.

– Чего вам от меня нужно? – взмолился он.

– Нам от тебя ничего не надо, – ответил гнусавый голос. – Зарядку тебе делаем, спинку чешем, чтобы у следователя был сговорчивее.

– Я готов, – простонал Коренев. – Хочу беседовать с кем угодно, все скажу.

– Не по-человечески, ребята еще не развлеклись, а ты уже сознательность решил проявить, – возразил голос и поцокал. – У тебя целых десять пальцев на руках. Следователь увидит, подумает, что работаем плохо, некачественно, жалеем тебя в ущерб общему делу. А мы ой как не любим его огорчать.

– Не надо, – крикнул и сжал пальцы в кулаки и прижал их к груди, но это не помогло. Его перевернули на мокром матраце, придавили к полу. Кто-то схватил его за запястье и уверенными движениями разжал пальцы, налегая сильнее с каждым разом. Он крутился и стонал, пытался сопротивляться, но палачи работу знали.

– Я скажу все, что мне известно!

– Нужно, чтобы ты вспомнил то, о чем и не слышал! Это куда интересней. Не правда ли?

На указательный палец надавили, раздался противный мясной хруст, отдавшийся острой болью, пронзившей руку. Он взвыл волком, но крик утонул в звуках танго.

– С почином.

Он задыхался в наволочках и радовался, что не видит свой противоестественно вывернутый палец, а иначе бы стало гораздо хуже.

Перешли к ногам. Один из палачей уселся на колени и впечатал их в жесткий холодный матрац. Коренев дрожал от холода, боли и беззащитности.

– Курс лечения плоскостопии, – пояснил голос, и по пяткам врезали доской. Коренев закричал, перекрикивая залихватскую партию аккордеона.

– Кричи, сколько влезет, не поможет, – сказали ему и еще сильнее ударили по стопе. – Разрабатывай связки, они тебе понадобятся при общении со следствием.

Он орал сквозь слезы, как резаный. Крик помогал заглушать боль. На четвертом или шестом ударе перестал чувствовать стопу, а болезненные ощущения поднимались по ноге и доходили до колен.

– Хватит с него! Небольшой сеанс шокотерапии и пусть отдыхает.

С него стянули трусы.

– Не-ет! Нет! Отпустите!

– Не шуми! Тараканов разбудишь, – пошутил голос. – Тебе в детстве электрофорез делали? А мне делали, помогало верняк. Мы взяли на вооружение передовые достижения медицины. Напряжение, конечно, пришлось поменять для большей эффективности.

Боль пронзает пах, изо рта вырывается нечеловеческий крик и никакое танго не в силах его заглушить…


…Он сидит на стуле, прикованный наручниками.

– Признаете ли вы вину? – прорезается вопрос через туманную пелену.

Не хватает сил держать голову. Мысли кружатся, словно дети на аттракционе «Ромашка». Он боится лишний раз открыть рот, чтобы не вырвало.

– Какую вину?

– Мне почем знать? – отвечает следователь. – Философский вопрос. Если вдуматься и как следует поразмыслить, то конкретика становится несущественной. Каждый человек в чем-то виноват, один – больше, другой – меньше, но святых среди нас нет. Вы же не можете по воде ходить или горы двигать? То-то же, нет в вас ни капли веры. Если бы вы не были безбожником и антихристом, читали по воскресеньям Библию в синодальном переводе и молились Господу на ночь, то знали бы, что на каждом человеческом существе с рождения лежит первородный грех. Иисус страдал за наши прегрешения и был распят, чтобы перед каждым – даже такой сволочью, как ты – отверзлись врата в Царствие божие, а ты, скотина, не хочешь признать вину, покаяться и очиститься. Неужели тебя не интересует спасение грешной души?

– Я агностик, – бормочет Коренев. – Вы бредите.

– Возможно. Хотя миллионы людей вам возразят, – соглашается следователь. – Но признаться вам все равно придется, не могу же я вас отпустить без раскаяния? Я обязан вытащить вас из пучины греха и пороков.

– В чем я должен сознаться? – устало спрашивает Коренев и роняет голову на грудь. – Я не понимаю, что вам от меня нужно.

– Признайтесь во всем! – предлагает следователь. – Исповедуйтесь в грехах! Можете поведать нам, как в детстве кинули камень в собаку или раздавили палкой лягушку. Обещаю, выслушаю с интересом. Со временем, дойдем и до нужного вопроса.

– В чем именно меня обвиняют?

– Ну какой же вы тупой, – вздыхает следователь. – Я перед вами полчаса распинаюсь, провожу среди вас душеспасительные беседы, а вы пропускаете мимо ушей. У меня болезнь на неоперабельной стадии, я на морфии сижу, но вынужден мучиться с вами в этом душном помещении. Неужели вы не хотите облегчить мои страдания? Вам меня не жалко?

– Нет, – отвечает Коренев.

– Вы бесчувственная сволочь, как я и подозревал. Будете говорить?

– Мне нечего вас сказать.

– Вернуть на обработку! – кричит следователь и захлопывает папку.

Коренева хватают и тащат в камеру, где находятся двое близнецов. В одних трусах они висят у стены, пристегнутые за решетку на такой высоте, чтобы стоять можно было только на цыпочках. На спинах проступает кровь, а лица выражают изможденность и безнадежность.

– Иди сюда, придурок! Руки подними!

Он подходит, и его подвешивают за наручники.

– Отдыхай, – язвит надзиратель. – Набирайся сил, готовься к новым подвигам во славу отечества.

Первую минуту стоится легко, несмотря на отбитые пятки, но быстро приходит усталость, и извращенность пытки проявляется во всей красе. Хочется расслабиться, но наручники врезаются в запястья. Полностью повиснуть он не может и мается, перераспределяя вес и меняя опорную ногу. Икры сводит судорога, и тогда приходиться хуже всего.

Он мечтает потерять сознание и выпасть из реальности, пусть бы даже руки оторвались совсем. Но боль ровно такая, чтобы мучиться, но при этом не испытывать шока.

– Ребят, – бормочет, приложившись щекой к стене и решая отвлечься на беседу с азиатами. – Вы тут долго сидите?

К нему не оборачиваются, хотя по вздрогнувшим затылкам понятно, что услышали. Гордые, падлы, думает со злостью. Скрипит дверь, и спустя мгновение боль от удара палкой перерезает спину.

– Молчать, никакого общения. Увижу еще раз – вставлю дубинку по самую ручку.

Его трясет, он мерзнет и считает секунды вечности. Он не чувствует движения времени, словно потерялся в нем, как в бескрайнем таежном лесу, где на сотни километров в округе не видать ни единого знака цивилизации и можно идти бесконечно долго в любом выбранном направлении, но никуда не дойти и замерзнуть в сугробе.

…Вы готовы?

– К чему?

– Признать вину.

– Мне нечего признавать, я ничего не совершал.

– Голубчик, вы проявляете редкую настойчивость в отрицании очевидного, – следователь глядит добрыми отеческими глазами, умиленно склонив голову. – Все указывает на вашу полную виновность, а вы не желаете облегчить свои страдания. Да и мои тоже.

– Если есть улики, судите, мне безразлично, мы в правовом государстве живем. Мне не в чем признаваться, я требую, чтобы мне предъявили обвинение или впустили.

– Пафосу-то сколько! Улики, суды, правое государство… – деланно вздыхает следователь. – Во-первых, права у всех разные, а во-вторых… Поймите, тут дело принципа. Я лицо заинтересованное, и мне до дрожи в коленках охота понять, как вы это сделали и какой мотив вами движет. Ребята хотели вас убить и сослаться на несчастный случай, мол, шел, поскользнулся, упал и не очнулся, но я не могу допустить для вас бездарной и милосердной кончины. Будете говорить?

– В чем меня обвиняют? Скажите!

– Опять двадцать пять, я вам тысячу раз говорил одно и то же! Вы издеваетесь надо мной! – вскипает следователь. – Вернуть на обработку!

…холодная шершавая стена холодит разбитый нос и опухающий глаз. Он не стесняется ходить под себя, теплая струя бежит по ноге и образует лужу причудливой формы. Ему безразлично, но вода остынет и станет невмоготу. Хочется сдохнуть, и нет никого рядом, братья из Азии сознались в несуществующих преступлениях и исчезли…

– Признаетесь?

– Не могу, хоть убейте! Не могу! НЕ МОГУ! Я не понимаю!

– На обработку.