Фабрика 17

#35.




Коренев впал в депрессию, забросил работу и сомнамбулой слонялся по цеху. Насосы, механизмы задыхались без должного ухода. Они требовали немедленной очистки и смазки, но на них было наплевать. Он не слушал ни возмущенных криков бригадира, ни жалоб со стороны технологического персонала. Он мечтал лишь упасть на лежак, заснуть и не проснуться.

Без Алины ничто не имело смысла. Да, она оказалась замужней стервой, но никто не совершенен. Возможно – даже вероятно, – она была несчастлива в браке и ненавидела мужа. По молодости и глупости, вышла замуж, а после жалела и нашла отдушину в Кореневе.

Какие-то люди в милицейской форме приходили в цех и проводили расследование. Вызывали поочередно работников и задавали однотипные вопросы. Так как Коренев не числился в официальных списках, о нем забыли и даже не удосужились спросить, где он находился в момент совершения преступления. Он был рад, что ему не пришлось признаваться в отношениях с Алиной.

Зато довелось увидеть ее мужа, который прибежал в цех, кричал в пустоту и угрожал найти эту скотину и расшибить ее о стену, чтобы мозги разлетелись по кирпичам.

Версия о причастности Вани к убийствам рассыпалась карточным домиком. Пусть Нина Григорьевна, Дедуля, но Алина? Убить ее Иван не мог, если только не проник тайком на фабрику, а потом так же скрытно с нее не сбежал.

Почему? За что? Как? Вопросы свивались в тугой клубок и душили отсутствием ответов. Рея угрожала – точнее, предупреждала – о возможных последствиях, но откуда она знала? Он отказывался верить в ее воображаемую природу – его убогой фантазии не хватило бы на такого яркого персонажа, она обязана была существовать в реальности.

Через неделю-две боль утихла, и Коренев медленно возвращался к жизни, словно выныривал на морскую поверхность со дна Марианской впадины. Сначала вернулся звук, потом – цвет, затем – вкус. Коренев всецело погрузился в работу – до обеда смазывал механизмы, во второй половине дня – чертил, а вечера проводил за учебниками, держа голову занятой, чтобы мысли об Алине не могли в нее проникнуть.

Увлекся и на время выпал из реальности, превратившись в робота, механически выполняющего заложенную программу. Бригадир приходил и уходил, выдавал задания, которые Коренев воспринимал краем сознания, делал пометки и прилежно исполнял. Он не перечил, не возражал и наслаждался жизнью без забот и смысла.

Но и до него дошли последние новости. Цех шушукался и обсуждал по секрету: якобы действующий начальник не устраивает руководство, и в обозримом будущем планируется ротация кадров. Слух так часто и повсеместно обсуждался, что спустя неделю не осталось ни одного человека, сомневающегося в скором увольнении начальника. Коренев тоже считал, что вопрос решенный, а вся загвоздка состояла лишь в том, кто именно придет на смену.

Так как больше ничего не происходило, тема наскучила, и слухи без свежей подпитки постепенно сошли на нет.

Громом среди ясного неба пришла новость. Принес ее бригадир с еженедельного совещания:

– С сегодняшнего дня новым начальником цеха назначен Подсыпкин, а предыдущего отправили на почетную пенсию.

Коренев удивился, но не смене руководства, а выбору Подсыпкина в качестве преемника. Пламенный борец оказался в шкуре политических противников. Такое не каждый день увидишь.

Коренев не знал, радоваться или огорчаться новостям, но по результатам измышлений заключил, что известие – скорее позитивное и многообещающее. Ведь именно Подсыпкин оказывал ему хоть какую-то помощь, и можно было надеяться, что и сейчас не откажет. Раньше Подсыпкин ссылался на отсутствие возможностей, но теперь карты собрались в его начальственных руках.

С трудом доработал до обеденного перерыва и побежал стремглав в контору, но новоиспеченного руководителя в кабинете не нашлось, и он понапрасну прождал под дверьми весь перерыв. Не оказалось его и на следующий день.

– Приходите утром, – посоветовала кладовщица. – После утреннего совещания он уезжает к руководству, а там и до конца дня застрять немудрено.

– Не получается, я по утрам на обходе! Мне работать нужно, а не под кабинетами стоять.

Хмурая кладовщица пожимала плечами, дескать, соболезнует, но помочь не может при всем желании, ее дело маленькое и за начальство она не в ответе – оно гуляет само по себе.

На следующее утро отпросился у бригадира, сославшись на несварение. Соврал, что идет в медпункт и помчался в контору с надеждой, что сегодня повезет. Третья попытка обязана была оказаться успешной.

Пришел вовремя – совещание закончилось, и люди с озадаченными лицами выходили на улицу. Пришлось их пропустить, но войти не успел, потому что последним на свет выполз сам Подсыпкин. Коренев обрадовался и едва не полез обниматься.

– Добрый день! Я хотел бы с вами поговорить!

Подсыпкин радость Коренева не разделил, оглядел с головы до пят и сказал надменно:

– Я занят. Подходите после обеденного перерыва.

– Уже приходил! Третий день хожу, как дурак, а вас на месте нет! – Коренев понял, что не входит в число желательных собеседников нового начальника цеха. – Я требую, чтобы меня немедленно приняли!!! Сейчас же, или за себя не ручаюсь! Когда злюсь, становлюсь буйным.

Подсыпкин догадался, что легко отделаться не получится.

– Пройдемте ко мне, обсудим в спокойной обстановке, – сказал он обреченно.

Поднялись на второй этаж. Тогда Подсыпкин не решался открыть дверь, а теперь оказался полновластным хозяином кабинета.

– Говорите, но учтите, что у меня чрезвычайная занятость. Прошу быть кратким, – сказал Подсыпкин с порога.

– Я по поводу своего освобождения. Вы обещали помочь, посодействовать. У вас есть возможности, влияние…

– А в наш профсоюз вы вступили, когда я умолял? – ядовито отозвался Подсыпкин.

– Н-нет, я здесь не работаю, зачем мне куда-то вступать? Наоборот, я хочу отсюда сбежать и забыть, как страшный сон.

– Видите. Вам наплевать на фабрику, а мне – нет. Объясните, с какой стати я обязан вам помогать?

– Ну… Как же… – растерялся Коренев. – Я думал, вы за справедливость и законность в целом, а не только для работников фабрики.


– Индюк тоже думал…

Подсыпкин не походил на пламенного революционера, который ходил по углам и рассказывал каждому встречному-поперечному о «зажравшемся» руководстве.

– Да, я за справедливость, – сказал он с пафосом. – Но я патриот фабрики и в первую очередь обязан заботиться о нуждах рабочих, а не всяких отщепенцев, вроде вас.

– Раньше вы говорили по-другому, – заметил Коренев.

– Тогда я не был отягощен грузом ответственности и мог позволить себе определенные вольности. Нынче каждая минута моего пребывания на занимаемой должности на вес золота, у меня куча обязанностей и обязательств. Я должен работать без отдыха, чтобы удовлетворить хотя бы часть потребностей цеха. Меня ждут.

– Что мне делать?!! – вспылил Коренев. – Меня обманом заманили на фабрику и оставили без средств к существованию. Мой побег был вынужденной мерой, и я за это поплатился. А теперь?

– Зачем кому-то заманивать вас? – спросил Подсыпкин с недоверием. – Вы разбираетесь в производстве?

– Нет. Я обычный журналист средней руки.

– Нелепо. Мне кажется, у вас параноидальные наклонности. Посетите медпункт, вам выпишут направление на психиатрическое обследование.

Коренев с радостью согласился бы на клинику для психов, лишь бы она находилась за пределами фабрики.

– Выпустите меня! – взмолился он. – Я на все согласен. Хотите, вступлю в ваш профсоюз и заплачу членские взносы за год вперед? На два? На три?

– Взятка?

– Личная благодарность, – поправил Коренев. – Я же не прошу сделать что-нибудь противозаконное, я лишь хочу вернуть прежнюю жизнь.

Видимо, слова Коренева тронули Подсыпкина. Он миролюбивым тоном растолковал, что у него огромное количество обязанностей, и в них не входит задача вызволения заблудившихся журналистов. Он бы с радостью оказал посильную помощь, но на деле ситуация не так проста и однозначна, как представлялось. Бюрократия, конечно, может видеться со стороны вселенским злом, ставящим палки в колеса прогресса, но в действительности она позволяет соблюдать порядок и не дает впасть в пучину хаоса и беззакония.

Коренев кивал, с каждой фразой яснее понимая, что в этом кабинете он помощи не добьется. Подсыпкин доверительным тоном уговаривал потерпеть, пока ситуация не выровняется.

– Я же начальник – без году неделя, – говорил он. – У меня нет авторитета, да и в курс текущих дел я не полностью вошел. Нужно разведать общую обстановку, притереться, пообвыкнуться, завести правильные знакомства. А уже после идти в бой во всеоружии! Я бы и рад был помочь, если бы только от меня зависело, но – увы! – фабрика представляет собой сложный механизм, который непросто заставить вращаться в нужную сторону. Вы можете вообразить уровень хищений по цеху за прошлый квартал?

Коренев не мог.

– Вот!!! А я вчера докладную записку получил и удивился, как у нас на фабрике хоть что-то еще осталось. Судя по всему, год назад развалиться должно было, – продолжал Подсыпкин наставительно. – Вы, голубчик, войдите в мое положение, приходите через пару месяцев и вместе подумаем, что с вами делать. Договорились?

Коренев не захотел никуда входить и закричал, утратив чувство времени и места. Злость отчаяния и безысходности вытеснила прочие эмоции.

– А кто моим положением озаботиться? Кому на мои проблемы не наплевать? Если я сдохну, на труп внимания не обратят! Буду голодать, совершу акт самосожжения! Все сделаю, но вы меня запомните! – пообещал Коренев. – Я вас выведу на чистую воду. Не успели кресло сменить, а уже зажрались!

– Как вы заговорили, когда дело вашей собственной шкуры коснулось, – произнес с издевкой Подсыпкин. – Голодать и сжигаться – много ума не надо. Так каждый может. Ты конструктивное предложение дай, чтобы увеличить производительность труда, а мы тебе в качестве поощрения выпишем путевку за пределы фабрики.

– Да пошли вы! – возмутился Коренев.

– Куда?

– Далеко. И желаю вам там сдохнуть от жадности и самолюбования.

– Попрошу не обзываться, – рассвирепел Подсыпкин. – Я вас за нарушение субординации могу премии лишить.

– У меня зарплата талонами, – съязвил Коренев и еле сдержался, чтобы язык не высунуть.

– Вон из кабинета! – лицо начальника цеха исказила гримаса ненависти. – Вы пожалеете! Ваша грубость вам еще встанет! Я к нему, как к человеку, а он…

Коренев развернулся и вышел, хлопнув дверью. В возбужденном состоянии вернулся в вагончик и сорвал злость на незапирающейся дверце шкафа, которая норовила отвориться в неподходящий момент и стукнуть по голове.

– Настолько плохо? – бригадир заметил расстроенное лицо Коренева.

– Отвратительно, – буркнул в ответ. Вспомнил, что отпрашивался в медпункт, и поспешил добавить: – В смысле, ерунда, жить буду. Обычное несварение, до свадьбы заживет

Бригадир бросил удивленный взгляд и вернулся к бумажкам.

Остаток вечера Коренев провел на лежаке, разглядывая вагонку на потолке. Внутри клокотала злоба и ненависть к Подсыпкину. Потомственный революционер на поверку оказался прихлебателем руководства – трех дней не прошло, а риторика изменилась на противоположную. Если так пойдет, Директор выполнит обещание, и тогда свободы не видать.

Со смертью Алины последний смысл существования на фабрике исчез, и душу заполнила гнетущая и сосущая пустота. Ему стало жалко себя, словно он остался один на белом свете, обреченный на долгое и тоскливое вымирание от одиночества. Ни Тамарка, ни Ваня, ни Ленка, ни родители – никто не поинтересовался его судьбой и не предпринял никаких шагов к его вызволению. Ни одна живая душа не будет скорбеть, если его не станет. Только Виталик огорчится, лишившись напарника по совместному отдыху в парилке. Может, прав Директор – не нужно сбегать. Некуда и незачем. С этой грустной мыслью и уснул под звуки ветра, бьющего листьями в окна вагончика.

Разбудил грохот двери. Она распахнулась, ударила ручкой о стенку вагона, и в свете уличного фонаря в проеме показались две фигуры. Перепуганный Коренев спросонья хлопал ресницами и пытался вспомнить, где находится.

– Вставай! – одна из фигур ткнула в бок. – Разлегся, как у себя дома! С вещами на выход!

– А по какому праву… – возмутился он, но получил очередной тычок – еще более болезненный – и счел разумным подчиниться грубой силе.

– Меньше разговоров, больше дела! Накинь куртку и иди к выходу, – последовали дальнейшие указания. – И без шуточек.