Фабрика 17

Обменял паек в фабричном магазине на две тонкие тетради в клеточку и вел записи мелким почерком, чтобы не расходовать бумагу. Он не видел целесообразности в своих действиях и не представлял практического смысла изучения этих наук, однако оправдывал самообразование необходимостью тренировать ум, дабы не уподобиться овощу.

Как-то перед уходом бригадир поглядел на Коренева, лежащего в углу с книгой, и сказал:

– Ночью большая чистка. Сиди тихо, на улицу не суйся. Свет выключи, на всякий случай. Если попадешься, пожалеешь.

Озадаченный Коренев запер дверь на замок, лег на тахту и постарался заснуть, чтоб скоротать вечер. Как назло, испытал прилив бодрости, а сна не было ни в одном глазу – он привык засыпать ближе к полуночи.

Чтобы навеять скуку, нашел бригадирский фонарик и при его свете взялся читать об особенностях ферменных конструкций. И действительно, спустя минуту глаза закрылись, голова упала на справочник, а фонарь вывалился из рук и приземлился на пол у кровати.

Проснулся от грохочущего шума, словно били гаечным ключом по листам металла. Грохот был до того звонкий, что Коренев вздрагивал от каждого удара.

Его охватил ужас. Он окоченел, замер на тахте и старался не дышать. Звуки становились, то громче, то тише. Иногда и вовсе затихали, чтобы через минуту возобновиться с новой силой.

Сердце колотилось, и Коренев боялся, что удары пульса в висках услышат те, кто на улице производят этот невыносимый шум. Он силился дышать ровнее, уговаривал сердце биться тише и считал «вдох-выдох, раз-два». Методика подействовала, отвлекся и задремал, несмотря на продолжающийся гам.

Вдруг в дверь настоятельно постучали. Он подпрыгнул на тахте и задержал дыхание.

– Открывайте! – потребовал лающий голос. – Немедленно.

Коренев замер.

– Последнее предупреждение! – объявили за дверью. – Считаю до трех.

Откуда они знают, что здесь кто-то есть? Вдруг вагончик пуст? Голос отсчитал до трех, раздался треск, и дверь с оглушительным грохотом провалилась внутрь.

Все. Пропал.

Он обреченно закрыл глаза.

Включился свет. Одеревеневшего от страха Коренева схватили за руки-ноги, посадили на табурет у стола, и направили в лицо настольную лампу. Ослепленный, он не мог видеть, кто его допрашивает, но не имел ни малейшего сомнения, что попал на допрос.

– Фамилия-имя-отчество, – спрашивал лающий голос.

– Коренев Андрей Максимович.

– Возраст.

– Тридцать.

– Образование.

– Высшее. Журфак.

– Занятие.

– Журналист «Вечернего города».

– Расскажите об убийстве соседки.

Коренев удивился. Откуда на фабрике знали об этом страшном случае? Верно, навели справки через полицию.

– Я нашел ее мертвой в собственной квартире. Язык был отрезан, а кухня забрызгана кровью. Это все, – сказал он.

– Как вы попали в квартиру?

– Я все рассказал следователю, – простонал Коренев и испытал резкий приступ головной боли. – Знаменскому, Денису Геннадьевичу. Он мои показания в протокол записал.

– Как вы попали в квартиру? – повторил голос.

– Я вернулся после встречи с другом и заметил приоткрытую дверь.

– Может быть, Нина Григорьевна проветривала помещение. Вы часто вламываетесь к соседям, если у них не закрыто?

– Нина Григорьевна иногда ездила к дочери, а мне оставляла ключ на всякий случай. Ну, знаете, цветочки полить, кота покормить, или труба прорвет… Она мне доверяла… Не было ничего странного в том, что я забеспокоился, ведь Нине Григорьевне за восемьдесят, в таком возрасте может всякое случиться. Пожилой человек, сердечный приступ…

– И решили проверить?

– Да.

– Врете, – уверенно сказал голос. – Это вы сделали.

Коренев на секунду утратил дар речи.


– Что сделал? – переспросил он.

– Вы убили Нину Григорьевну и отрезали ей язык.

– Нет! – запротестовал он. – Мне бы в голову не пришло никого убивать, тем более ее.

– В квартире не нашли никаких отпечатков, кроме ваших и Нины Григорьевны, – сказал голос.

– Наверняка убийца надел перчатки, а моих следов, конечно, там полно, я же часто заходил к ней в гости, – оправдывался Коренев и удивлялся тому, насколько глуп допрашивающий его голос, неспособный понять элементарных вещей.

Голос замолчал. Коренев слышал скрип пера и тихое усердное сопение. В груди кипело страшное негодование, что его посмели заподозрить в омерзительном преступлении.

Его осенило.

– Знаете, у меня есть определенные соображения. Мне кажется, я знаю, кто убийца, – сказал он.

– Озвучьте, пожалуйста.

– После того, как Нину Григорьевну убили, в ее квартире поселилась странная молодая особа. Она утверждает, что ее зовут Рея, ведет себя подозрительно и вызывающе. Мне кажется, она и есть убийца, и сделала это, чтобы меня подставить. Так и было! Она убила, больше некому. Даже если и не своими руками, она могла кого-то нанять.

– Чушь! – зарычал голос. – Квартира опечатана и в ней никого нет.

– Живет она там, проверьте, пожалуйста, сами поезжайте и посмотрите. Страшная женщина, – стонал Коренев, готовый расплакаться. – Очень страшный человек, она во сны умеет проникать.

– Зачем ей вас подставлять? Вы ее встречали до этого? Успели ей насолить? В чем кроется мотив? – сыпал вопросами голос. – Почему она выбрала именно вас? Личная неприязнь?

– Не знаю, – признался Коренев. – Я ее не встречал, но ей известно обо мне все. Зачем ей это? Не могу объяснить. Я рассказал бы вам все, ничего не утаил, если бы хоть что-то понимал сам!

– Странно и подозрительно, – неожиданно согласился голос и в нем на мгновение проскользнули нотки сочувствия. – Мы проверим вашу информацию.

– Может, ему палец сломать? – спросил второй голос.

– Зачем?

– Чтобы нам голову не морочил сказками про белого бычка.

– Пусть живет. Съездим, поглядим, вдруг не врет.

Его схватили под руки и перенесли на тахту. В другое время он посчитал бы это излишним, но сейчас ощущал усталость и был даже благодарен за помощь. Дверь с металлическим грохотом захлопнулась, и он заснул.

Бригадир пришел засветло. Он стоял у стола и просматривал записи Коренева. По непроницаемому лицу невозможно было догадаться о его мыслях. Проснувшийся Коренев его не смутил, и он продолжал методично, подобно ожившему механизму, листать тетрадки, пока не дошел до последней заполненной страницы.

Коренев полез к холодильнику, достал молоко и принялся завтракать. Бригадир дочитал, закрыл тетрадь и сложил в стопку. Все так же, без слов, натянул каску и удалился, даже не спросив о ночном происшествии, несмотря на сломанный дверной замок.

Через полчаса, когда Коренев притомился от скуки, поскольку бригадир не выдал никакого задания, тот вернулся, встал у стола и объявил, что со следующей недели начнется другая работа – чертить.





ЧАСТЬ #III. СТЕКЛО




#26.




В ночь с субботы на воскресенье он не спал и ворочался в предвкушении встречи с Алиной.

Он по-детски переживал, как бы что-нибудь не пошло наперекосяк. Его предыдущие отношения случались ради секса и на восемьдесят процентов из него состояли, а тут ожидалось нечто иное, новое. Он не мог сводить Алину в ресторан, кино, на набережную, и должен был полагаться только на собственные силы, небогатую фантазию и личное обаяние.

Побрился, причесался, умылся под бодрящим холодным душем – после групповой фотографии о горячей воде не было ни слуху, ни духу. Выстирал одежду и готовился предстать перед Алиной при полном параде. К сожалению, утюга так и не нашел, но и без него пиджак смотрелся лучшей альтернативой спецодежде.

Погляделся в зеркало, чего никогда не делал – когда бреешься, не считается. Все-таки прав Виталик, смазливость имеется, хотя за последние месяцы проявились морщины на лбу и тоска в глазах.

Попросил бригадира прикупить свечей, но тот отказался, мол, свечи на фабрике не положены и нарушают пожарную безопасность. Да и зачем нужны свечи, если электричество есть? Это же производство, а у них собственный фабричный генератор имеется.

В воскресенье проснулся в пять утра, хотя встретиться условились в девять. Уговаривал себя подремать, но пребывал в сильном возбуждении и не мог думать ни о чем, кроме предстоящего свидания, поэтому к медпункту подошел за полчаса до назначенного часа. Алина была на работе.

– Ой, слишком рано! – встревожилась она. – Посиди здесь, я мигом, со Светкой договорюсь, чтобы прикрыла…

Алина усадила его на табурет в помещении, похожем на кладовую для лекарств, и убежала, оставив нюхать жуткую смесь медицинских запахов. Когда ему надоело, и он собирался выйти из унизительного заточения, чтобы выразить недовольство, Алина вернулась.