Движущиеся картинки

.

.

За целый день ничего не произошло. Затем в мелкой выемке на краю угрюмого холма сдвинулась с места пара песчинок. Образовалась крохотная дырочка.

На поверхность вылезло нечто. Нечто невидимое. Нечто восторженное, самопоглощенное и замечательное. Неосязаемое, как мысль. Собственно, это и была мысль. Своевольная мысль.

Она была стара, но возраст ее не мерился календарем, известным человечеству. Сейчас у нее были лишь память и настоятельная потребность. Она помнила иные времена, иные миры. И ей нужны были люди.

Она поднялась на фоне звезд, очертания ее начали меняться, завиваясь дымком.

На горизонте виднелись огни.

И эти огни ей понравились.

Несколько мгновений она приглядывалась к ним, а потом невидимой стрелой протянулась к городу и рванулась вдаль.

Действовать ей тоже понравилось.

Прошло несколько недель.



Говорят, все дороги ведут в Анк-Морпорк, в самый большой город Плоского мира.

Во всяком случае, говорят, будто так говорят.

Но это изречение ошибочно. На самом деле все дороги ведут прочь от Анк-Морпорка – просто некоторые ходят по этим дорогам не в ту сторону.

Поэты давно отказались от попыток воспеть этот город. Сейчас самые хитрые из них пытаются лишь подыскать ему оправдания. Ну да, говорят они, может, он и смердит, может, он перенаселен, может, Анк-Морпорк и впрямь похож на преисподнюю, где погасили адское пламя и на целый год разместили стадо страдающих поносом коров, зато нельзя не отметить, что город этот просто кишит неугомонной, бурной, стремительной жизнью.

Все это самая что ни на есть правда, пусть даже и сказанная поэтами. Хотя менее поэтичные люди не согласны с ними. Матрацы тоже могут кишеть жизнью, говорят они, только им почему-то оды не посвящают. Горожане искренне ненавидят этот город, и, если им приходится уехать по делам, на поиски приключений или, что гораздо чаще случается, до истечения срока ссылки, они с нетерпением ждут возможности вернуться в Анк-Морпорк, чтобы снова насладиться этой ненавистью. На задние стекла своих машин они наклеивают плакатик: «Анк-Морпорк: Ненавидь или Вали». А еще свой родной город горожане называют Большой Койхрен – в честь знаменитого фрукта[1].

Время от времени очередной правитель Анк-Морпорка возводит вокруг города стену, якобы для защиты от недругов. На самом деле Анк-Морпорку враги не страшны. Наоборот, он встречает их с радостью – в особенности если у завоевателей есть деньги, которые можно потратить[2].

Согласно статистическим исследованиям, большинство варваров, возвращаясь трусцой в свои промерзшие юрты, терзаются одним и тем же вопросом: как они умудрились так быстро обеднеть и при этом оказаться владельцами скверно сотканного ковра, литра негодного вина и тряпичного ослика лилового цвета в соломенной шляпке?

Город видел потопы, пожары, нашествия кочевых орд, множество революций и драконов – и все это Анк-Морпорк пережил. Порой, надо признать, по чистой случайности, но – пережил. Неунывающий, неисправимо продажный дух этого города справлялся с любыми неприятностями.

Так было до сего дня…



Бддыщщ.

Взрывом выбило стекла, сорвало дверь, почти напрочь снесло дымовую трубу.

Такое на Улице Алхимиков не в диковину.

К взрывам здесь относятся снисходительно. По крайней мере, взрывы – штука понятная, да и длятся недолго. Уж лучше взрывы, чем запахи, которые наползают исподтишка.

Взрывы, можно сказать, – явления природы. Или того, что от нее остается.

А этот взрыв был хорош даже по строгим меркам местных знатоков. В его черных клубах, в самой глубине, светилась багровая сердцевина, что случается нечасто. Обломки кирпичной кладки оплавились сильнее обычного. В общем, взрыв удался.

Бддыщщ.

Когда после взрыва прошла минута-другая, из дыры с рваными краями, зияющей на месте прежней двери, шатаясь, появилось некое существо – без волос, в еще тлеющих лохмотьях, оставшихся от одежды.

Неверными шагами добрело оно до толпы, собравшейся полюбоваться на разрушения, и случайно оперлось черной от копоти рукой о торговца мясными пирожками и сосисками в тесте. Торговца звали Достабль, и прозвище его было Себя-Режу-Без-Ножа. Он обладал почти сверхъестественным умением безошибочно оказываться там, где был хоть малейший шанс развернуть торговлю.

– Слово вспоминаю, – мечтательно и отрешенно произнесло существо. – На языке вертится…

– Ожог? – с готовностью подсказал Себя-Режу.

Однако тут же в нем возобладали интересы дела.

– После такой встряски, – заговорил он, придвигая свой лоток, столь забитый утилизированной органикой, что в недрах его вот-вот должен был зародиться разум, – что может быть лучше горячего пирога с мясом?

– Нет-нет-нет. Не ожог. Слово, которое говорят, когда что-то откроют. Выскакивают на улицу и кричат, – поспешно перебил тлеющий незнакомец. – Особое такое слово, – добавил он, мучительно сморщив закопченный лоб.

Толпа, смирившись с тем, что взрывов более не предвидится, обступила алхимика. Продолжение действа могло оказаться не менее интересным, чем сам взрыв.


– Ну да, верно, – сказал какой-то старик, набивая трубку. – Выскакивают на улицу и кричат: «Пожар! Пожар!» – Он торжествующе огляделся по сторонам.

– Нет, не то…

– Может, «Караул!» или…

– Он верно говорит, – вступила в разговор женщина с корзиной рыбы на голове. – Есть особое слово. Иностранное.

– Точно-точно, – поддержал другой ее сосед. – Особое иностранное слово для тех, кто открытие сделал. Его изобрел какой-то иностранный чудик у себя в ванне…

– Не знаю, как вы, – сказал старик с трубкой, прикуривая от тлеющей шляпы алхимика, – а я в толк не возьму, с какой стати человеку в нашем городе бегать по улицам и кричать на варварском наречии. Неужели только оттого, что он ванну принял? Да и посмотрите на него. Разве он принимал ванну? Она ему, конечно, не помешает, но ведь он ее не принимал. Чего ему бегать и кричать не по-нашему? В нашем языке достаточно своих слов, чтобы горло подрать.

– Ну например? – спросил Себя-Режу.

Курильщик призадумался.

– Скажем… к примеру… «Эй, я кое-что открыл!!!»… или… «Ура!!!»

– Нет, я-то говорю об этом чудике, из Цорта, что ли. Он сидел у себя в ванне, а тут ему и пришла идея. Он и выскочил на улицу, да как завопит!

– Что завопит?

– Не знаю. Может, «Срочно дайте мне полотенце!»?

– Пари держу, попробуй он на нашу улицу голышом выскочить, еще бы не то завопил, – живо подхватил Себя-Режу. – Кстати, дамы и господа, у меня тут такие сосиски в тесте, что от них вы…

– Эврика, – промолвил покрытый копотью алхимик, раскачиваясь взад и вперед.

– Что – эврика? – не понял Себя-Режу.

– Вот это слово. Эврика. – Неуверенная улыбка осветила его почерневшее лицо. – Это означает «Нашел».

– Что нашел?

– Что-то да нашел. Во всяком случае, я точно нашел. Октоцеллюлозу. Потрясающая штука. Я ведь ее в руке держал. Просто слишком близко к огню поднес. – Алхимик вдруг начал говорить задумчиво, растягивая слова, как при контузии. – Очень важный факт. Надо записать. Не допускать нагревания. Очень важно. Надо записать этот очень важный факт.

Спотыкаясь, он побрел к дымящимся развалинам.

Достабль смотрел ему вслед.

– Ну и что бы это значило? – недоуменно спросил он, потом пожал плечами и громко закричал: – Пирожки с мясом! Горячие сосиски! Сосиски в тесте – нежные, как самое нежное свиное место!



За происходящим наблюдала, сверкая и скручиваясь спиралью, прилетевшая с холма мысль. Алхимик даже не подозревал о ее присутствии. Знал только, что сегодня он был необыкновенно изобретателен.

Ее же привлек ум торговца. Она была знакома с таким складом ума. Ей нравились такие умы. Ум, пригодный для торговли пирожками из ночного кошмара, без труда справится с торговлей грезами.

Она рванулась ввысь.

А на далеком холме легкий ветерок игрался с остывшим серым пеплом.

Ниже по склону, во впадине, где из трещины в камне тянулся вверх крохотный кустик можжевельника, заструилась тонкая струйка песка.



Бддыщщ.

Известковая пыль тонким слоем припорошила стол Наверна Чудакулли, аркканцлера Незримого Университета, и случилось это как раз в ту минуту, когда он трудился над какой-то особенно затейливой мухой для рыбалки.

Он выглянул из окна с цветными стеклами. Дымное облако поднималось над окраиной Морпорка.

– Казначе-е-ей!

Запыхавшийся казначей появился через несколько секунд. Он терпеть не мог взрывов.

– Это алхимики, мэтр, – едва выговорил он, пересиливая одышку.

– Уже третий раз за эту неделю. Проклятые пиротехники, – пробурчал аркканцлер.

– Боюсь, что так, господин, – ответил казначей.

– Чем они там думают?

– Не могу сказать, господин. – Казначей наконец перевел дыхание. – Алхимия меня никогда не привлекала. Слишком уж она… слишком…