Дважды два выстрела

— Ты думаешь, убийца смешался с посетителями? — прошептал он.

— Я не думаю, Андрюшенька, — раздраженно бросила она, — я спрашиваю — делал смывы?

— Я… я… — Карасик моментально впал в расстройство, даже носом зашмыгал. — Я как-то… Ну в самом деле, не у всех же присутствующих смывы брать — там такая толпа была. И я еще почему-то подумал, что стрелявший сразу в суматохе скрылся. Ну логично же так?

Логично… Эх, мальчик ты мальчик…

Устало, ни на что, конечно, не рассчитывая, осведомилась:

— И платье девушкино — не трупа, а той, что жива осталась, — его, конечно, не изымал?

Карасик вздрогнул и опять жалобно ойкнул:

— Ой, я…

Арина вздохнула. Да, похоже, все совсем безнадежно.

— Да, это я уже слышала. Ты не подумал.

— Да нет, наоборот, — перебил Карасик. — Я подумал, но ее мамаша такой скандал закатила, что я…

— Понятно… — она уже почти не слушала.

— Да нет, — повторил он. — Ты не думай, я не совсем валенок, я ей так и сказал, что это мне решать, какие следственные действия проводить.

— Очень за тебя рада, — Арина повернулась, чтобы уйти, но не сдержалась от последнего укола. — Только мне-то сейчас зачем про это рассказываешь?

— Потому что я… — Карасик чуть не плакал. — Она меня так из себя вышибла, что, когда они мне платье отдали, я…

— Отдали?! — взвилась Арина. — Так что же ты мне голову морочишь?! Только не говори, что ты в расстроенных чувствах его потерять ухитрился.

Он помотал головой:

— Нет, что ты… Но…

— Да ешкин же кот! Не томи уже!

— Я забыл… я про него забыл… теперь даже не знаю, где постановление об изъятии, — с убитым видом закончил Карасик. — Дурак полный, да? Гнать меня из следователей…

Арина не кинулась его целовать только потому, что побоялась — тогда он точно в обморок грохнется.

— Андрюшенька! — она всплеснула руками. — Ты не дурак, ты — чудо! Я тебя обожаю! Ты умничка и отличный следователь. Будешь по крайней мере. Сейчас просто молодой еще, эмоции играют, выдержки не хватает. Но это пройдет. И выдержка появится, и все остальное.

— Но как же… Ведь это… ведь процессуальное нарушение… это же теперь не улика…

— А вот это уже неважно, красавец ты мой! Не настолько во всяком случае, чтоб из следователей бежать. А вот про постановление попробуй вспомнить — ну не выбросил же ты его, а? Может, все не так плохо? Может, все еще даже и не плохо совсем?

Платье благополучно лежало в хранилище вещдоков. Вид у него, правда, был очень так себе — мятая, практически жеваная, заскорузлая тряпка, какой даже уборщица побрезгует. Кое-где, впрочем. сохранились шелковистые бледно-персиковые островки.

Арина потянула «тряпку» из коробки так осторожно, словно боялась, что платье под ее пальцами рассыплется в труху. Скомканная ткань с тихим шелестом расправилась, демонстрируя бурые засохшие пятна и потеки — ну да, подумала Арина, голова убитой девушки лежала на коленях уцелевшей.

Из складок выскользнул скомканный носовой платок… Ой, нет, не платок!

Глядя на угловатый комок, Арина не знала, смеяться ей или плакать — вот он, потерянный несчастным Андрюшкой документ об изъятии. Мятый, точно его корова жевала, но — все честь по чести, по всей форме, со всеми подписями, включая понятых. Ай да Карасик!





* * *


— Лерыч! — завопила она с порога зверевского кабинета. — Ты можешь следы крови посмотреть?

— Да я-то могу, — он крутанулся в кресле. — Только кровь — это ведь к биологам.

— Ой, я тебя умоляю! Мне же не принадлежность определять, а трасологию. То есть как будто это краска. И, кстати, я даже не знаю, может, там и не только кровь, а, к примеру, пороховые следы или какая-нибудь смазка оружейная и что там еще бывает. Пятна старые.

— Давай объект, — хмыкнул Лерыч, полюбовавшись на Аринины гримасы. — Да не стой ты над душой! — рявкнул он вдруг. — Вон чаем, что ли, займись, а то я помру во цвете лет. Не, ей-богу, у меня в животе уже тромбоны с барабанами наяривают. А ты тут приходишь — быстрее тебе. А до тебя еще десятеро таких же стремительных. Вот и позаботься об усталом эксперте.

— Я сейчас! — Арина, молниеносно включив чайник, уже натягивала куртку. — Пока закипит, как раз до лабаза сбегаю. Тебе чего — сыру, колбаски, сладенького?

— Вот это другое дело! — заулыбался криминалист. — Кефиру не забудь. Иначе я с этой работой и прочей сухомяткой скоро язву наживу. До лабаза! — фыркнул он вдруг. — Твой питерский говор меня иногда прямо умиляет. Да беги уже!


Час спустя, с сожалением отставив опустевшую кефирную бутылку и бережно спрятав в холодильник недоеденные остатки, Зверев погладил себя по животу и сообщил:

— Следов пороха или оружейной смазки я не обнаружил. Что же до пятен крови, там изрядно смазано все. Но! — он поднял палец. — Все да не все. Потеки потеками, полосы полосами, пятна пятнами, но вот брызги все равно можно различить. Сверху, видишь? Вполне характерная картина. Потом посмотришь снимки, там лучше видно, я цвета добавил. Но и тут, живьем, так сказать, вполне разборчиво.

— То есть, — торопливо перебила его Арина, — девушка в этом платье в момент выстрела стояла почти вплотную к жертве?

— Ну да.

— Интересная картинка получается. Шли они метрах в полутора-двух друг за другом. То ли первая остановилась, а вторая ее нагнала, то ли… Вообще уже ничего не понимаю, никто из свидетелей ни о какой остановке не упоминал. А ты говоришь, в момент выстрела они находились рядом.

— А сама-то девушка, ну на которой это платье было, она-то что говорит?

— А сама молчит, как рыба об лед.

— Может, покрывает кого-то?

— Может. Или смертельно боится…

— Ну… или так, — согласился Зверев. — Хотя первое вероятнее. Чего бояться-то? Типа «если укажешь на меня — убью»? Зачем убивать, если бы информация уже ушла? Ферштейн?

— Ферштейн, — уныло согласилась Арина.

Ей с самого начала категорически не нравился «посттравматический ступор», в который якобы впала оставшаяся в живых сестра. Невыносимая боль утраты? Но они не были так уж близки. Значит, остается действительно — либо страх, либо попытка кого-то защитить.

Но чтобы понять, кого девушка боится или кого защищает, сперва нужно понять, кто она есть. Потому что если она защищает, к примеру, возлюбленного, то не один же у них на двоих возлюбленный! Или, скажем, Аннетта Игоревна. Невозможно представить, чтобы ее защищала Николь. А вот Софи — очень даже запросто. Даже если, отбросив на время исчезнувение орудия убийства, предположить, что убийца — та самая сестра, что сейчас «в ступоре», это ничего не говорит о том — кто она.

Замкнутый круг получается.

Или не такой уж он и замкнутый?





* * *


Почту Арина открывала, старательно воззрившись в дальний угол потолка — чтоб не сглазить. Это было глупо, но сработало же! Список приобретателей картин Софи Аристарх Петрович все-таки прислал! Так, поглядим, кто у нас тут в пределах досягаемости? Зарубежных сразу отметаем, до Варшавы, Лондона и Дрездена далековато, не дотянешься. Тем более до — ух ты! — Бостона, Майами и Ричмонда. Ну да, американцы, говорят, любят новые имена. Но нам бы земляков, чтоб лично можно было встретиться. Земляков среди трех десятков российских коллекционеров «волшебных миров» обнаружилось аж семь человек.

Вздохнув, Арина придвинула к себе телефон.

Досягаемость господ коллекционеров оказалась относительной. Двое сбежали от подступающей зимы в более теплые края. Еще один номер хранил гробовое молчание — точнее, накатывал в ухо бесконечные длинные гудки. Еще у двоих ее скромная, в сущности, просьба вызвала приступ переходящего в ярость раздражения: какой еще следователь? не имеете права вторгаться в частную жизнь! Приходите с ордером!

С ордером! Как мило. Арине и самой нравились переводные детективы — и книжные, и киношные, английские, французские, американские, норвежские даже — но не до такой же степени, чтобы переносить «те» реалии на отечественную почву. Господи! Уж сколько раз твердили миру, что нет у нас никаких «ордеров». Есть постановления суда — на обыск и все остальное — а иногда, при срочности, бывает и без постановления, лишь бы его потом вовремя оформили. Твердили, твердили, а все не впрок. Вот вам опять — «с ордером приходите».

Идти в суд за постановлением на осмотр чьих-то художественных коллекций — с туманным, как ни крути, обоснованием — Арина разумеется, не собиралась.

К счастью, два телефона все-таки отозвались. По одному равнодушно ответили: «Ну приезжайте, если надо, только поближе к вечеру и не очень долго». По второму звонок Арины восприняли так, словно напрашивающийся на визит следователь — гость не то что обычный, а прямо-таки желанный.

Ну и на том спасибо. Двоих картиновладельцев должно было хватить. Если повезет. На что Арина очень надеялась.

Гостеприимный коллекционер оказался дамой. В списке-то покупателем трех картин Софи Бриар числился некий господин Донченко, и по телефону отвечал сочный баритон, но Арину встретила особа явно женского пола. Даже не дама — синьора: эдакая классическая итальянская мать семейства. Пышноволосая (с редко-реденькими сединками в жгучей тьме буйной шевелюры), темноглазая, поражающая персиково-смуглым румянцем и необъятным бюстом.

Впрочем, необъятным в хозяйке было все: от габаритов до гостеприимства:

— Проходите, деточка, — прогудела она дружелюбным басом (тем самым, что по телефону Арина приняла за мужской баритон), даже не взглянув на удостоверение и тут же начав потчевать гостью всем подряд: чаем, кофе, коньяком, текилой, компотом, борщом, сырниками, котлетами… в общем, чего душа пожелает.

Аринина же душа желала лишь одного — лицезреть и, если позволят, пофотографировать имеющиеся в распоряжении семьи господ Донченко картины Софи Бриар.

Отщелкав с каждой картины по десятку кадров — с максимальным увеличением — и потратив еще минут двадцать на «нет, спасибо, ни чая, ни мохито, ни пирогов, ничего не нужно», ей удалось наконец вырваться из хлебосольных объятий хозяйки.

Последний из коллекционеров, к счастью, таким избытком гостеприимства не отличался. Массивный, даже грузный, с пухлыми, несколько обвисшими щеками и тремя подбородками, завернувшийся в обширный махровый халат, господин Колесников походил на кого угодно, только не на коллекционера живописи. Буркнув нечто невнятное вместо приветствия, он проводил гостью в обширную, но довольно унылую, в коричневых тонах комнату и махнул направо — там, среди разнообразных пейзажей, натюрмортов и жанровых сценок Арина сразу увидела два характерно ярких «окна». Да, стиль Софи Бриар вряд ли можно было с чем-то перепутать.

Торопливо отщелкав еще два десятка кадров, Арина начала было благодарить, но хозяин и слушать не стал — мотнул головой в сторону выхода и почти вытолкал ее из квартиры.

Впрочем, дружелюбный или нет, думала Арина, размашисто шагая по бледному, точно выцветшему, асфальту, но в дом-то пустил и фотографировать разрешил, чего же больше-то?

Лерыч, увидев Арину, сморщился, словно лимон откусил:

— Вершина! Ты чего это? Смерти моей, что ли, хочешь? Я на тебя одну, что ли, работать должен?

— Ну Лерыч! — взмолилась она. — Ну солнышко, ну пожалуйста! Просто погляди, я уверена, что хоть сколько-то отпечатков там есть. Ну и там, где есть, попробуем изъять уже как положено, только все равно же фотографировать придется, так какая разница?

— Отпечатки? — фыркнул Зверев. — На картинах-то? Да чтоб еще и на фото отобразились? Прямо так, без дополнительной обработки, без ничего? Разве что любители искусства перед тем тортики жирные обеими руками кушали. Или шашлык-машлык. Что вряд ли. Не, Лерыч у вас, конечно, большой мастер, практически чудодей и маг в одном флаконе, но надо ж и границы знать. Кролика из шляпы нам доставать не привыкать, но чтоб шляпу из кролика — это, по-моему, уже чересчур. А, Вершина? У тебя же фото, а не сами картины. Как я должен что-то искать, если даже контрастное опыление сделать нельзя? Значит, надежда только на видимые отпечатки, правильно? Нет, я посмотрю, конечно, но, знаешь ли, красочный слой не особенно хорош для…