Другая женщина

— Не смей, — бросила Памми. — Я до конца своих дней буду нести ответственность за свое участие в этой истории. За то, каким ты получился. За все твои бессердечные поступки. Но я делала все, что могла, лишь бы помочь этой бедной девушке. И чтобы помочь Эмили.

Она повернулась ко мне, и ее глаза умоляли меня верить ей.

— Мне ужасно жаль, что пришлось зайти так далеко. Прежде чем мне удастся сделать так, чтобы ты увидела, на что он способен.

Я слышала ее слова, но совершенно их не понимала.

— О чем вы вообще? — спросила я.

— Я старалась тебе помочь, — проговорила она сквозь слезы. — Я делала все, что в моих силах, лишь бы тебя отпугнуть. Но этого не хватало. Ты постоянно возвращалась ко мне за добавкой. Почему ты не понимала, что я пытаюсь сделать?

— Но вы же меня ненавидите. — Мой мозг не поспевал за словами, рвущимися изо рта. — Вы натворили столько мерзостей!

— Но мне приходилось, как ты не понимаешь? — всхлипнула она. — Я должна была тебя как-то отвадить, оторвать от него. И я думала, что это единственный путь. На самом деле это не я. Нет, я не такая. Спроси кого хочешь… Тебе кажется, что ты знаешь Адама. Но на самом деле ты и понятия не имеешь, какой он.

— Что за бред! — выкрикнул он, яростно ероша волосы пятерней и расхаживая по лестничной площадке, точно зверь в клетке.

Я смотрела на него, и все наши разговоры пронеслись у меня в голове. Через мои внутренние стереодинамики коротенькими аудиороликами звучали его слова. «Ты проявляешь неуважение». «Я не хочу, чтобы ты выходила в таком виде». «Себ тоже с тобой идет?» «Думаю, нам лучше отложить свадьбу». «За кого ты меня принимаешь? За монаха?» От его жестоких ударов у меня до сих пор саднило кожу, но глубже всего меня ранили воспоминания о его злобных словах. Самую сильную боль причиняло осознание того, под каким контролем он меня держал, какой властью надо мной обладал.

— Прости меня за то, что я тебе делала больно, мне правда очень жаль, — продолжала Памми. — Но я не нашла никакого другого способа. Думала, что поступаю правильно. Я знала, чем все в конце концов обернется, если ты останешься.

— Но почему… почему вы мне просто не сказали? — Я снова повернулась к Памми. — Если вы знали, что он сделал с Ребеккой?

Она покачала головой, избегая моего взгляда.

— Детка, она не знает, что говорит. — Адам умоляюще смотрел на меня. Он явно старался разумно распределить ставки, прикидывая, какая из женщин, находящихся перед ним, сейчас скорее готова его поддержать. — Она безумная. Сумасшедшая. Ты должна мне поверить.

— Я думала, ты меня любишь… — начала я.

Когда он опустился передо мной на корточки, я невольно дернулась — я была как на иголках, потому что не знала, что он сделает дальше.

— Я тебя люблю, ты же знаешь, что люблю, — произнес он.

Руки у него тряслись, мышца возле челюсти подергивалась: верный признак, что в крови у него бушует адреналин.

— Но теперь все это выглядит совершенно логично, — негромко продолжала я. — Ты никогда меня не любил. Ты просто хотел меня контролировать. — Я крепче прижала к себе Поппи. Она сонно вскрикнула.

Я попыталась встать, тщетно надеясь, что тогда почувствую себя сильнее. Но мое бедро тут же пронзила боль, о которой я почти забыла. Ноги у меня подкосились. Джеймс кинулся ко мне, чтобы меня поддержать, и я рухнула ему на руки.

Адам так и накинулся на нас.

— Убери от нее свои грязные лапы, — прорычал он. — Она моя.

Джеймс подвинулся, заслоняя меня собой, и прижал меня к стене, подальше от опасности. На этом тесном пятачке он схватился с Адамом.

— Ты всегда хотел заполучить мое, — презрительно усмехаясь, говорил Адам брату. — Даже когда мы были совсем маленькие. Но ты всегда будешь только вторым. Всегда останешься бедным родственником.

Я скользнула вниз по стене — привычно защищая Поппи, обнимая ее одной рукой. В моем сознании вспыхнула странная картинка — два мальчика устраивают гонки крабов на пляже. Я так и слышала треск панциря, всхлипывания Джеймса. Я подумала: интересно, насколько давно у Адама стала проявляться эта склонность к убийству?

— Хватит! — закричала Памми, втиснув между ними свое хрупкое тело. — Мне больше с этим не справиться. Я не могу и дальше делать вид, будто все в порядке. Ничего не было в порядке с тех самых пор, как умер твой отец. Ты с тех пор словно держал меня в заложниках — своими угрожающими замечаниями и жестокими записками. И все для того, чтобы дать мне понять: ты знаешь. Я отдавала тебе все, что только могла, все до единого пенни. Но и этого было недостаточно, чтобы тебя остановить. Мне жаль, что я так поступала, и мне жаль, что это сделало тебя таким, какой ты есть. Но теперь — хватит.

Джеймс взял мать за руку:

— Ш-ш, мама, все хорошо.

Она так и рухнула в его объятия.

— Я больше не могу, сынок. У меня нет сил.

Лицо Адама обмякло, как только он увидел двух полисменов, взбегающих к нам по лестнице.

— Не обязательно, чтобы так было. — Он глядел на меня умоляюще. — Нам надо думать о Поппи. Ей нужны мы оба. Мы можем быть семьей, настоящей семьей.

— Адам Бэнкс? — осведомился полисмен.

Снова посмотрев на меня, Адам потянулся к моей руке.

— Пожалуйста, — упрашивал он, и в глазах у него стояли слезы. — Не делай этого.

Полицейский завел Адаму руки за спину и сковал запястья наручниками.

— Адам Бэнкс, вы не обязаны ничего говорить, но вашей защите может повредить, если в ходе допроса вы не упомянете о том, на что впоследствии намерены ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.


— Ты сейчас совершила самую большую ошибку в своей жизни, — бросил мне Адам, когда его уже вели вниз по лестнице.

Дверь за ними закрылась, а мы трое так и стояли, не шевелясь, парализованные шоком. Джеймс заговорил первым.

— Если ты все это знала, почему не обратилась в полицию еще тогда? Сразу после того, как это произошло? — спросил он у Памми. — Зачем ты подвергала Эмили такому риску?

— И потом, этот ингалятор хранился у вас дома. — Словно в трансе, я пыталась собрать воедино все эти события, все эти кусочки пазла. — Я его видела. Вы спрятали ингалятор Ребекки у себя дома.

— Не могла я сообщить в полицию, — всхлипнула она. — И мне пришлось забрать ингалятор, иначе спросили бы, почему она им не воспользовалась. Он оставил его прямо рядом с ней. Как и при всех других ее приступах, хватило бы нескольких пшиков, чтобы она вскочила как новенькая. Все это понимали. И ее родители тоже. И они стали бы задавать вопросы. Мне пришлось вывести Адама из-под удара.

— Но почему? — спросил Джеймс. Видимо, он недоумевал точно так же, как и я.

— Потому что он меня видел, — негромко отозвалась она.

Мы с ним переглянулись. Памми покаянно склонила голову, затряслась всем телом. Джеймс подошел к ней, обнял одной рукой, но она ее стряхнула.

— Не надо, — проговорила она. — От этого будет только хуже.

— Куда уж хуже, — заметил он.

— Мне так жаль, — всхлипнула она. — Я совсем не хотела, чтобы это случилось.

— Расскажи мне. В чем дело? — В голосе его слышался ужас.

— Твой отец, — снова всхлипнула она. — Он был не тот, каким вам казался… Он издевался надо мной.

— Мам… я знаю, — тихо произнес Джеймс.

Она потрясенно взглянула на него:

— Но как ты?..

— Мы оба знали. Мы с Адамом часто сидели на верхней ступеньке лестницы и пытались придумать способ, чтобы это прекратить. Но мы слишком его боялись.

Она потянулась к его руке.

— Однажды ночью он двинулся ко мне и… — Казалось, слова застряли у нее в горле. — Это вышло случайно. Ты должен мне поверить. Он был пьян, и он… кинулся на меня. Я так перепугалась. Я все пятилась назад, но в конце концов он зажал меня в угол. Он поднял руку, и я его толкнула. Совсем не сильно, но этого хватило, чтобы он потерял равновесие. Он повалился навзничь, ударился головой о камин.

Джеймс прикусил губу, и на глазах у него выступили слезы.

— Он так тихо лежал, — продолжала Памми. — И я не знала, что мне делать. Знала, что он убьет меня, когда очнется, так что мне нужно уносить ноги. Всем нам надо было срочно убираться куда подальше. Но когда я выбегала из кухни, увидела, что он там.

Глаза у нее заволокло.

— Кто? — спросила я.

— Адам, — вскрикнула она. — Сидит на верхней ступеньке, смотрит сквозь балясины. И вдруг он исчез. В дикой панике я кинулась вверх по лестнице, но он уже снова лежал в своей постели, притворялся спящим. Я протянула руку, чтобы до него дотронуться. Но он ее стряхнул и отвернулся к стене.

— Это был несчастный случай, мама, — заявил Джеймс, притягивая ее к себе. — Ты не виновата.

Она не удержалась от слабой улыбки:

— Ты всегда был такой хороший мальчик. Даже в ту ночь, когда я заглянула посмотреть, как ты там, ты проснулся и сказал: «Мам, я тебя люблю». Мне никогда не понять, чем я тебя заслужила.

— Это не твоя вина, — повторил он мягко.

— Моя! — Она уже плакала. — Это я превратила его в того монстра, которым он стал теперь. Он ни слова не сказал мне об этом, но он знает, что́ я сделала. Вот почему он так поступил с Ребеккой. Вот почему я боялась, как бы он не поступил точно так же с Эмили. Мне надо было оторвать ее от него.

Я тупо сидела, разинув рот, и постепенно осознавала ее слова.

— Мне нужно рассказать полиции, — заявила она, стараясь унять дрожь. — Я должна рассказать им, что я сделала, прежде, чем им скажет об этом Адам. Он был такой маленький, ему всего четко не вспомнить. Он просто скажет, что я убила его отца. Мне надо быть там. Чтобы получить хоть какой-то шанс в этой борьбе.

Джеймс взял ее за плечи, заставив посмотреть на него.

— Адам ничего не скажет, — произнес он.

Она попыталась отстраниться от него.

— Мне пора идти, — проговорила она нетерпеливо. У нее возникла внезапная потребность сделать это не откладывая — донести свою историю так, как надо.

— Адам ничего не скажет, — повторил Джеймс.

— Скажет. Я знаю, что скажет. — Ее охватила паника.

— Нет, не скажет. Потому что это был я, — сказал он.