Другая женщина

— Я могу попытаться объяснить, только как я себя чувствовал. Как я все это чувствовал, — произнес он.

Скрестив руки на груди, я ждала продолжения.

— Я был совершенно готов сегодня жениться. Тебе надо это знать.

Выражение моего лица не изменилось.

— Но когда мама сообщила нам эту новость, мне показалось, что весь мой мир рушится. И вокруг меня все тоже стало осыпаться. Я думал про свадьбу, про медовый месяц, про мамин диагноз, и все это казалось каким-то нереальным.

— Ты утратил адекватный взгляд на мир, — предложила я уточняющую формулировку.

— Может, и так. Но главное — мне казалось, что я просто не в состоянии что-то делать. Я не мог войти в эту церковь и не расклеиться.

— Никто от тебя не требовал стоицизма, — заметила я. — Ты собирался жениться, а перед этим тебе сообщили, что у твоей матери рак. Если ты в таких обстоятельствах ведешь себя эмоционально, всем это понятно.

— Но это походило на самый настоящий приступ паники, Эм. Мне что-то сдавливало грудь, а мозг у меня просто парализовало. К свадьбе я бы не смог собраться, взять себя в руки.

— И тем не менее — вот ты передо мной. Судя по всему, уже сумел преодолеть свой кризис. И до назначенного времени еще сорок пять минут, — проговорила я с горечью.

— Сумеем ли мы это пережить и пойти дальше? — спросил он, не поднимая головы.

— Мне надо будет немного побыть одной, чтобы во всем этом разобраться.

Он поглядел на меня, и лицо у него выражало отчаяние.

— Мне все равно, куда ты отправишься, — сообщила я. — Но здесь я тебя видеть не желаю. Пока не решу, чего я хочу.

— Ты что, серьезно? — произнес он.

Я не удостоила его ответом.

— Мама с папой сегодня переночуют здесь, — добавила я, помолчав. — Поскольку они думали, что отправляются на свадьбу дочери, и теперь им больше нечего делать. Пиппа и Себ тоже тут будут, так что…

Он поднялся со стула:

— Тогда пойду соберу кое-какие вещи.

— Да-да, собери, — произнесла я, поворачиваясь к нему спиной. Я пошла на кухню и налила себе хороший бокал совиньон-блан.

Чуть позже я услышала, как он осторожно закрывает за собой входную дверь. Только тогда я упала на диван и заплакала — сама не зная из-за чего. Потому что сегодняшний день должен был стать днем моей свадьбы, но так и не стал? Или потому что Памми все-таки наконец победила? Я в буквальном смысле расхохоталась ей в лицо, когда она сказала, что Адам женится на мне только через ее труп. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.





32




Я десять дней не отвечала на звонки Адама. Не потому что играла в какие-то игры, не потому что хотела привлечь к себе его внимание. Мне действительно хотелось побыть одной, вне его влияния, — чтобы разобраться в том, чего же я хочу. Я заставила себя выйти на работу, хотя перед этим договорилась об отпуске. Я наивно верила, что это возвращение на службу придаст хоть какой-то смысл моей жизни. Но когда я увидела, что Адам ошивается возле моего офиса, поняла, что больше не могу его игнорировать. Все это время я не знала, что почувствую, когда увижу его в следующий раз, да и почувствую ли что-нибудь вообще. Но у меня буквально перехватило дыхание, едва я его завидела, так что я решила: это что-нибудь да значит. Из меня словно выкачали весь воздух.

— Это нечестно. Ты не можешь вот так взять и отмахнуться от меня, — канючил он.

— Не говори мне о том, что честно, а что — нет. — Я, не замедляя шага, двигалась к станции метро «Тоттенхем-Корт-Роуд». — Мне нужно время. И свободное пространство.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Я не готова вести эту беседу здесь и сейчас. — Я зашагала быстрее.

— Ты не можешь хотя бы на минутку остановиться?

Я повернулась к нему. Он похудел. Его хорошо скроенный костюм висел на нем как на вешалке, а на ремне уже не хватало дырочек, чтобы как следует держались брюки: я могла бы просунуть ладонь между его штанами и животом. Глаза у него запали, черты лица заострились. Похоже, он ни разу не брился с тех пор, как я его последний раз видела.

— Зачем? — гавкнула я, уже зная, что кусаться не стану. У меня больше не оставалось на это энергии. Я всю ее потратила.

— Ну пожалуйста, давай просто сядем и все обсудим. Можно?

Я посмотрела вдаль, на площадь Голден-сквер с ее горделивыми желтыми нарциссами. Солнце уже садилось, и сидеть на здешних скамейках было бы холодновато. Я указала на угловое кафе:

— Пять минут. Можем зайти и выпить кофе.

Хотя мне страстно хотелось чего-нибудь покрепче.


— Спасибо, — произнес он с искренней благодарностью.

Забавно, что эти вымоленные им у меня пять минут ушли на разговоры обо всем, кроме того, что нас сюда привело. Я поведала ему, что малютка Софи уже ходит, а он — что собирается продлевать свой абонемент в тренажерном зале. Было страшно неловко поддерживать светскую беседу с мужчиной, с которым я когда-то жила. С таким же успехом он мог быть совершенно незнакомым мне человеком — такую отчужденность по отношению к нему я испытывала. Осознав это, я чуть не уронила жгучую слезу, но сумела сдержаться — постаравшись некоторое время не моргать.

Медленно протекло еще пять минут. В этот промежуток времени уложился и тот момент, когда мы оба посмотрели в окно, словно не зная, что сказать друг другу.

— Мы сидим тут уже десять минут, а ты так и не спросила про маму, — заметил он.

Мне это и в голову не приходило. Зачем бы? Я и так знала, что у нее все отлично. Что она свободна и от рака, и от совести, и от нравственных норм.

— Ах, извини. — Я не могла изгнать из своего голоса эти ядовитые интонации. — Как там Памми?

— У нас не получится двинуться дальше, если ты не сумеешь принять ее и то, что произошло, — заявил он. — Никто в этом не виноват, Эм. Просто жизнь иногда так поворачивается.

— И мне следует ее простить, потому что она говорит, что больна? — осведомилась я.

— Она не просто говорит, что больна, она действительно больна, — строго возразил он. — Что ты почувствуешь, если, не дай бог, что-нибудь случится?

Я пожала плечами. Мне было на это совершенно наплевать.

Он внимательно поглядел на меня прищуренными глазами:

— Тебе нужно посмотреть на вещи шире. Мы можем пожениться когда угодно. Маме, возможно, уже недолго осталось.

— Вот именно. Поэтому ты поступил неразумно, — подчеркнула я. — Нам следовало пожениться, когда мы планировали. Чтобы твоя мама успела побывать на нашей свадьбе.

— Может, и так. Но как вышло, так вышло. Теперь нам нужно справиться со всем этим вместе.

— Ну так что, как дела у Памми? — Я предпочла проигнорировать его завуалированную мольбу.

— Спасибо, у нее все хорошо, — ответил он с некоторым сарказмом. — На прошлой неделе мы с ней ходили на первый сеанс химии. Скоро еще один.

В меня словно врезался десятитонный грузовик.

— Вы с ней?

Он кивнул:

— Ну да. Я ее в прошлый понедельник сам возил в больницу. Просто хотел убедиться, что все пройдет нормально. Ты бы и сама так поступила со своей мамой, Эм, ты же знаешь.

У меня это не укладывалось в голове. Он ходил вместе с ней? На ее выдуманный прием у врача? Какого черта, как она ухитрилась это провернуть?

— Им приходится переносить такие жуткие вещи, — продолжал он. — У мамы пока не очень тяжелые последствия, ее просто немного тошнит и мучает усталость. Но врачи предупредили ее, что со временем будет только хуже. — Он потер глаза. — Да уж, такого врагу не пожелаешь.

Меня так потрясла эта новость, что я даже не нашла в себе сил потянуться к нему, в утешение сжать ему руку. Впервые после «объявления», которое она тогда сделала, я задумалась: может, это и в самом деле правда? От этой мысли меня окатило жаром от пальцев ног до шеи. Щеки у меня запылали. Я постаралась понезаметнее высвободиться из пальто, чтобы хоть немного остыть.

До этого мне ни разу не приходило в голову, что она говорила правду. А тут я вдруг подумала, в каком свете я себя выставила. Как мое недавнее поведение воспринимали окружающие. Я делала ставку на то, что ее вранье раскроется. Что все поймут: она — жестокая обманщица. Но если ее слова — правда… что тогда?

— А как там… внутри? — выдавила я из себя. — Я хочу сказать — в больнице.

Мне надо было убедиться, что он действительно говорит именно то, что я думаю.

— Они стараются, чтобы пациентам было как можно комфортнее. — С каждым произносимым им слогом сердце у меня все больше проваливалось в пятки. — В палате еще несколько женщин, все они… проходят через то же самое. Это маме помогает, потому что… ну, ты ее знаешь, она не из тех, кто тихо сидит в уголке. — Он улыбнулся. — Так что ей даже полезно поболтать, разузнать, что ее ожидает в ближайшей перспективе, как-то подготовиться. А еще это помогает ей осознать, что она не одна. Думаю, это самое главное.

Он грустно склонил голову и добавил:

— Хотя перспективы не самые радужные, Эм.

Плечи у него ссутулились и задрожали, грудь стала судорожно подниматься и опускаться.

Не вставая, я обогнула столик, придвинувшись по скамье поближе к нему. Он все всхлипывал. Я обхватила его одной рукой, и он, хоть и не сразу, стиснул мою кисть, поднес ее к губам.

— Я тебя люблю, — прошептал он. — Мне так жаль.

— Ш-ш, все в порядке.

Я не знала, что еще сказать. Я так долго терзалась всеми этими мыслями, думала о том, как все это несправедливо. О заговоре, который, как мне казалось, Памми плетет вокруг меня со дня нашего с ней знакомства. И все это время я совершенно не думала о том, что испытывает Адам. Я считала его просто болваном, ничтожеством, позволяющим водить себя за нос. Но он-то чувствовал себя иначе. Он был убит горем. Он отменил свадьбу с любимой женщиной. И он верил (потому что не имел оснований не верить), что его мать умирает.

— Пожалуй, это не лучшее место для такого разговора, — заметила я с печальным смешком. Мы смотрели, как за окном бодро вышагивают пешеходы.

— Вероятно, да, — согласился он. Повернувшись, он запечатлел влажный поцелуй у меня на лбу. — Приедешь повидаться с мамой? Она очень хочет тебя видеть. Чтобы сказать тебе, как ей жаль. Просто не верится.

Я невольно отстранилась — совсем чуть-чуть.

— Как-то даже не знаю, — проговорила я. Мне больше не удавалось нормально управлять своими мыслями. И тем, как они вылетают из моих уст.