Дочери Марса

— Салли, — с удивлением проговорил он. И спросил медсестру: — Это не галлюцинация?

— Нет, — ответила та. — Она здесь, все в порядке.

— Разве я не счастливчик? — воскликнул он с каким-то мальчишеским задором, который часто охватывал молодых солдат, получивших не угрожающие жизни ранения.

— Ранение, обеспечивающее возвращение на родину, — сказал он, — и левая рука. А все, что мне нужно, чтобы рисовать, — правая. Лучшее и вообразить трудно.

Его глаза были воспалены от гангрены.

— Я имею в виду, — сказал он, — что можно открывать тюбики с красками зубами.

Салли нагнулась и поцеловала его в губы. Сестра ни словом не возразила.

Она сказала:

— Хирург собирается проводить ампутацию ниже локтя, но это зависит от нервов и сухожилий и возможности получить хороший лоскут. И инфекции. В любом случае останется культя, которой можно будет помахать, точно?

— Точно, — пробормотал Чарли.

Она подождала, пока его увезут, ей принесли щедро сдобренное сахаром какао, которое в Дёз-Эглиз и других местах она сама давала раненым. Через полтора часа Чарли привезли — еще спящего под наркозом, пришел хирург, осмотрел его и виновато сообщил Салли, что пришлось отнять руку выше локтя, чтобы не рисковать дальнейшим развитием гангрены.

— При таком состоянии плечевой артерии и сухожилия с учетом сепсиса гарантия — ампутация выше локтя, — пояснил хирург.

Она посидела с ним вечером, ему регулярно давали морфин, как давала бы она сама, перевязывали и орошали рану, она хотела бы делать это сама, но ей не разрешили. Она чувствовала переполняющую ее благодарность. Тут делали все не менее оперативно и профессионально, чем могла бы сделать она. Случай был абсолютно стандартным, за исключением того, что это был Чарли. Медсестры нашли для нее кровать в своих бараках и наконец уговорили ее пойти поспать.





19. От сестры к сестре




Салли уехала из Этапля на следующий день, все уверяли ее, что Чарли пошел на поправку и уже обнаруживает верные признаки выздоровления. Температура снизилась. Хвастались, что успели вовремя остановить гангрену. И с ней непременно свяжутся, если в его состоянии произойдут какое-то изменения.

На обратном пути в машине «Скорой помощи» она почувствовала, что ее лихорадка возвращается, и не исподволь, а стремительно. Суставы мучительно болели, и к тому времени, когда «Скорая помощь» добралась до передового пункта эвакуации раненых, лихорадка уже бушевала вовсю.

— Но ведь бедняжка уже переболела, — услышала она, что сказала Онора доктору Брайту, лежа в той самой гриппозной палатке, где умерла Лео.

Онора и Брайт были в масках.

— К сожалению, — беспомощно проговорил доктор Брайт, — то был не грипп. — Салли видела над собой угрожающе недовольный взгляд Оноры. Из-за плеча Брайта на нее смотрела мать. Мать была без маски и знала, что дочь утонула вместе с «Архимедом», ей было любопытно, как это произошло. Салли хватило ума лишь на то, чтобы не ломать голову, почему она в конце концов всегда тонет вместе с «Архимедом».

— У тебя остался морфий, который я для тебя украла? — спросила она у матери. Ей хотелось, чтобы теперь мать его вернула, и он унес бы Салли далеко к свету и воздуху.

— Все истрачено на мужчин, — сказала ей мать. Миссис Дьюренс прижала руки к вискам, будто от отчаяния, что не может облегчить участь Салли.

Салли чувствовала, как стремительно развивалась болезнь. Она вся горела. Ее легкие кровоточили и таяли. Ей было страшно. Но, может, придет Чарли и нальет ей сладкого вина чистого воздуха.

— Она такая красивая, — сказала Слэтри Брайту. — Вот и Леонора тоже ушла. Инфлюэнца забирает самых красивых.

— Нет, — сказал Брайт. — Я не хочу в это верить.

Некоторое время Слэтри в маске стояла на коленях у постели Салли. Ее лицо раздулось, как воздушный шар. Но она молчала.

— Мои легкие истекают кровью, — пожаловалась Салли, борясь за отданный ей взаймы Чарли воздух и наслаждение дышащих легких. Добро, которое излучала бледная мать, было не в силах остановить ускользающую от нее удачу.

— Проклятие, — проговорил Брайт.

— Чарли познал мое тело, — сказала она. — Я отдалась ему.

Все обличья Салли — ребенок, больничная медсестра, туристка в Египте, медсестра плавучего и сухопутного госпиталей, — все сорвала лихорадка, точно листья с веток. Воровка, убийца, сестра, ненавидящая, тонущая, выплывающая, возлюбленная, нелюбимая, видящая свет, боящаяся темноты, перевязывающая и промывающая раны, дочь сбежавшая и дочь, оставшаяся навсегда. Что ты делаешь с другом, висящим на колючей проволоке, Чарли? Австралийское милосердие прячется в дуле винтовки. Где Чарли с его крылом, его укороченной рукой? Он заточен в госпитале. И не знает, что ему надо прийти ко мне и вернуть мне воздух.

Когда воздух так и не вернулся к ней, ужас сменился бредом — ее охватила жуткая ярость. Но ярость быстро схлынула, и она отпустила все поводья и почувствовала себя задохнувшейся в полном покое, восхитительном и непревзойденном, ничего подобного она никогда раньше не испытывала. Тому, кто захотел бы ощутить нечто больше этого покоя, потребовались бы иллюминаторы в гробу. Ах, легкость! И подняться в итоге оказалось нетрудно, и даже Чарли был просто частичкой общей массы людей, которых она оставляла.





* * *


Пока Салли сражалась с болезнью, Добровольческий госпиталь накрыла новая волна гриппа. Заразившиеся раненые, санитары и «английские розочки» лежали в специальном крыле. Наоми тоже почувствовала, что заразилась, но еще где-то шесть часов, с десяти утра до четырех дня, закрывала глаза на симптомы. И лишь когда она зашаталась в коридоре, не понимая уже, где стены, а где пол, пришло время признать, что она заболела. После того как она рассказала о своем состоянии Эйрдри, Наоми разрешили прилечь в ее комнате, как в одиночном изоляторе. Суставы выкручивало, ее вырвало прозрачным бульоном, которым ее накормила одна из австралийских медсестер в маске. Из-за затрудненного дыхания она ощутила, как между ней и всем остальным миром, даже самыми простыми предметами в комнате — чашкой, книгой, висящим на крюке за дверью пальто — встала адская непреодолимая стена.


Пришла английская медсестра, посмотрела на нее внимательными, но расширившимися до невероятных размеров глазами. За ней появились два санитара в масках, втащившие кровать, и еще двое с носилками, на которых лежала одна из «английских розочек». Девушка задыхалась и беспрестанно мотала головой, понапрасну расходуя силы. Обе могли быть жертвами поражавшего мембраны иприта. В какой-то момент Наоми показалось, что так это и есть.

Отделенная от самой себя в этой комнате, она поняла, что зашла коллега, стоит над ней, делая записи в графике температуры.

«Вы остались, — хотела она сказать. — Никакая военная власть вам не указ. Леди Тарлтон попросила вас, и вы остались. Из-за этого ко мне должно было вернуться дыхание?»

Наоми в своем безвоздушном пространстве над кроватью сошла на палубу «Архимеда», где в панике метались мужчины и женщины. Но с кислой тоской в животе она пошла искать Кирнана и мать, которые там были и которых там не было, которые и остались, и ушли. Она увидела скаковых лошадей, которые начали беспорядочно кружить на баке, когда тот стал подниматься к небу.

— Пристрелите же лошадей! — кричала медсестра.

— Ничего не поделаешь, — проговорила мать с грустной, с детства знакомой Наоми улыбкой.

Наоми охватил гнев, она всегда терпеть не могла, когда мать начинала причитать: «Ничего не поделаешь, такова судьба…»

— Можно что-то сделать, мама! — заспорила Наоми. — Ничего не поделаешь? Я ввела тебе смертельную дозу морфина, потому что ты так говорила. Салли украла его из шкафа на «Архимеде». Салли, воровка, припрятала его для меня в надежном месте. Я его нашла и запустила змею в твое сердце.

— Первым делом лошади, — сказала миссис Дьюренс, поджав губы с угрюмой практичностью фермерши. И пошла заниматься этими ржущими животными, не задающими вопросов, не предлагающими альтернатив своему жертвоприношению, ничем не угрожающие и благодарные за то, что их убивают.

Когда Наоми вернулась в комнату, там все еще были лошади, неистово мечущиеся в панике. Она успела посидеть за столом начальника тюрьмы, умоляя его выпустить Иэна, чтобы спасти лошадей. Тот был совсем тупой и не понимал, какая огромная потребность выросла у нее внутри, самая сильная боль за всю ее жизнь. Корабль развалился на куски, и она вместе с тупым начальником тюрьмы, вместе с мужчинами, женщинами и лошадьми упала в море, которое не чувствует ничего. Так она вернулась. Хрипя и хватая воздух.





20. 1918–22 годы




Поскольку лишь сами сестры Дьюренс, не ведая о судьбе друг друга, знали, чем отличается предначертанное им будущее, одна утонет, другая выплывет, одна зачахнет от лихорадки, другая выздоровеет, вполне объяснимо, что в газетах округа Маклей «Аргус» и «Кроникл» появились два сообщения разного содержания.

В «Аргусе»:

«Мистер Дьюренс из Шервуда получил горестную весть, что его дочь Наоми скончалась от инфлюэнцы, выполняя долг медсестры во Франции. „Аргус“ и все наши читатели выражают свои искренние соболезнования…»



В «Кроникл»:

«Мистер Дьюренс, уважаемый фермер из Шервуда, получил известие, что его дочь Салли (Сара) умерла от сердечной недостаточности, выполняя долг медсестры в рядах нашей доблестной армии во Франции. „Кроникл“ и наши читатели выражают свои соболезнования мистеру Дьюренсу…»



Несколько дней спустя миссис Дьюренс (ранее Сорли) отправилась в редакции газет. И сообщила, что имена перепутаны. Но это вызвало лишь еще больше путаницы.

«Аргус» напечатала заметку, в которой говорилось:

«„Аргус“ сожалеет об ошибке, вкравшейся ранее в опубликованное сообщение, что медсестра Наоми Дьюренс скончалась во Франции. Это была ее сестра Салли, к сожалению, скончавшаяся от гриппа. „Аргус“ приносит свои извинения семье Дьюренс и вновь выражает свои искренние…»



А «Кроникл» писала:

«„Кроникл“ сожалеет об ошибке, допущенной в сообщении о смерти от гриппа Салли (Сары) Дьюренс, которая служила медсестрой во Франции. В действительности скончалась ее сестра, Наоми, состоявшая на службе в нашей доблестной армии и работавшая медсестрой в Австралии, которую наша газета хотела бы видеть самостоятельным государством в составе империи. Тем не менее, поднимаясь над политикой, мы приносим мистеру Эрику Дьюренсу из Шервуда свои извинения и выражаем самые искренние…»



Таким образом, люди оказались сбиты с толку с самого начала. В нечасто, впрочем, возникавших разговорах о сестрах Дьюренс никто не знал наверняка, которая из них умерла от испанки. Знали, что какая-то из них вышла замуж за парня то ли из Сиднея, то ли из Мельбурна, тоже фронтовика. Одна из них была как-то связана с Кондонами, но Кондоны уехали из графства — адвокат присоединился к более обширной практике брата в Ориндже. Поэтому что-то узнать у них было невозможно.

Новая миссис Дьюренс тоже потеряла одного из сыновей. Эрнест по возвращении из Франции был уже далеко не прежний мальчик. Он часто выпивал с другими вернувшимися с войны солдатами в отеле «Федерал», а затем шел в буфет железнодорожной станции, где заводил пьяные разговоры со случайными пассажирами — ветеранами войны, которые обедали там во время получасовой стоянки. Эрнест исчез в конце 1920 года, ходили слухи, что это случилось в Квинсленде.

И все же какая же из сестер умерла и осталась лежать во французской земле? Так или иначе этот вопрос интересовал некоторое, впрочем, не слишком большое число людей. Мистера или миссис Дьюренс из деликатности не спрашивали.





* * *


Но с учетом минимальной разницы между альтернативными версиями, в которые сестры так уверовали после гибели «Архимеда», рискнем предположить, что в конце лета 1922-го состоятельный бизнесмен, по совместительству художник и издатель книг по изобразительному искусству Эдди Горовиц устроил в своей галерее выставку Чарли Кондона.

Когда Чарли и Салли вернулись из первой поездки в Париж, было непросто. Салли работала в Сиднейском госпитале, давая Чарли необходимую передышку перед возвращением на родину. В Париже тоже были свои трудности. Но волнение, связанное с началом карьеры в городе, ставшем всемирной столицей искусства, какое-то время их опьяняло. Однако казалось странным, что живущие там британские художники, американцы и несколько австралийцев обретались в своем собственном тесном мирке. Они часто собирались, чтобы поговорить по-английски или съездить на выходные на побережье Нормандии и Бретани, уклоняясь таким образом от вершин недавних европейских достижений. Американцев приводило в восхищение отсутствие у Чарли руки, хотя он не подкалывал рукав, а носил протез и перчатку, чтобы поменьше бросалось в глаза. Британцы относились к отсутствию конечности более естественно. Поэтому в 1921 году две картины Чарли выставили в Королевской Академии отнюдь не из сострадания. Это событие послужило минимальным признанием, необходимом художнику для продолжения работы, а его жене — для поддержания первоначальной веры. Также его пригласили для участия в выставке в «Челси Артс Клаб». И несмотря на то, что в тот момент Салли предложили место медсестры в английском санатории в Париже, Чарли настоял, что она не должна растрачивать приобретенный во Франции опыт на нудную работу.