До и после

По субботам с утра мама отвозила Фостера к психотерапевту. Сеансы проходили по утрам и длились час, но после игры с Хэнкоком мама и Фостер не возвращались дольше обычного. Мне стало любопытно: неужели у Фостера появились новые темы для обсуждения? А что, если он вернется с опухшими глазами и кучей салфеток в карманах? Может, он рассказывает психотерапевту, что я прошлым вечером паршиво себя повела? Или, может, у него случился прорыв?

Слово «прорыв» ассоциировалось с бульдозером, который сносил стену душевных страданий, бастион внутренней смуты. Так ли было на самом деле? Была ли вообще у Фостера такая стена? Мне не казалось, что он в депрессии или травмирован. Я не замечала, что он скрывает ярость или слезы. О чем они вообще там разговаривают?

До этого лета я в последний раз видела Фостера пять лет назад, на похоронах его отца. Мой папа был старше дяди Чарли на десять лет. Мы особо не виделись с тех пор, как незадолго до рождения Фостера они с Элизабет переехали в Калифорнию. Когда я была маленькой, они пару раз приезжали на Рождество вместе с младенцем, но потом перестали. Дядя Чарли болел и больше не мог путешествовать, да и, честно говоря, думаю, что у них не было лишних денег. Когда он стал совсем плох, папа сам полетел к нему. А вскоре мы с мамой прилетели на похороны.

Фостеру исполнилось девять, а мне – двенадцать. Мы там были единственными детьми. У Элизабет не было родственников, кроме матери, но и та через пару лет умерла.

Я понимала, что это печальное событие, ведь папа потерял единственного брата. Но сама я плохо знала дядю Чарли и не могла лично прочувствовать трагедию. Они жили так далеко и приезжали так редко, что теперь я даже не могу вспомнить его живым – только лежащим в гробу.

Не знаю, какой была Элизабет до того, как умер ее муж. Слабо помню ее с тех давних рождественских праздников. Тонкие волосы, влажные глаза… Вот что мне запомнилось больше всего: не важно, грустила она или радовалась, тетя Элизабет всегда выглядела так, словно вот-вот расплачется.

Через пять лет после смерти дяди Чарли мы снова вернулись в Калифорнию, и Элизабет посмотрела на нас теми же влажными глазами – только теперь они казались пустыми. Она обняла и папу, и маму, и меня, но в этих объятиях не хватало тепла. Руки ее ослабли, а глаза запали.

Родители никогда не говорили напрямую: «Элизабет – наркоманка». Они упоминали «проблемы Элизабет» или «зависимость Элизабет». Но я была достаточно взрослой и понимала, что дело дрянь.

– Фостер, иди поздоровайся! – позвала она, уйдя в глубь дома.

И пришел Фостер – еще более высокий и тощий, чем на похоронах дяди Чарли. Сначала я решила, что детский румянец пропал с его щек из-за переходного возраста. Но потом поняла: в его взгляде теперь есть что-то от Элизабет. Глаза Фостера не были такими пустыми, но в них читалась отстраненность, которой я прежде не замечала.

Воскресным утром после игры с Хэнкоком Фостер снова представил миру новую версию самого себя. Ясно, почему они задержались: Фостеру сделали стрижку. Вместо привычных всклокоченных волос – аккуратный, даже стильный ежик.

– Как тебе, Дев? Нравится? – Фостер плюхнулся на диван рядом со мной.

– Ты выглядишь… иначе.

На самом деле я хотела сказать «замечательно». Теперь Фостер походил… ну, на своих выпендрежных одноклассников.

– Почему решил постричься?

Он пожал плечами.

– Он сказал, что настало время для нового образа, – шепнула мне на кухне мама, когда Фостер ушел к себе. – Для образа игрока школьной команды.



Стрижку Фостера прокомментировала вся школа. На перемене Джордан провел рукой по его волосам и сказал:

– Мне нравится, приятель. Будем теперь на удачу трепать тебя по голове.

Фостер ухмыльнулся:

– Сначала хотел дреды сделать, но это вроде как твоя фишка.

Джордан рассмеялся, и смех подхватила стайка сопровождавших его девчонок (вокруг Джордана всегда вились девчонки).

Новый образ принес плоды даже на физкультуре. Как обычно, мы разбились по парам. Фостер собирался встать с Эзрой, а мне снова должна была достаться какая-нибудь фифа. Но не сегодня. Не успел Эзра и шевельнуться, как у него на рукаве повисла особо предприимчивая фифа:

– Мы в паре, мы в паре!

– Гляди-ка, – бросила я Фостеру. – Кажется, у тебя появилась соперница.

Тот улыбнулся. И вдруг кто-то вежливо кашлянул. Мы с Фостером обернулись и увидели великолепно уложенные волосы и идеально подведенные глаза Грейси Хольцер.

– Хочешь встать со мной в пару, Фостер? – спросила она.

Я покосилась на группку фиф и мальчишек-задавак. Фифы выглядели пораженными, а мальчишки – оскорбленными. Дело нешуточное: пчелиная королева действует без согласия трутней.

– Э-э, я хотел в этот раз с Дев встать, – ответил Фостер.

Грейси посмотрела на него со смесью удивления (ей отказали!) и восхищения (ей отказали!). Я думала, она нахмурится или выкажет презрение, но Грейси лишь надула губки и сказала:

– Окей. В следующий раз, ладно?

– Без проблем.

Когда Грейси отошла, я шепнула Фостеру:

– Надо было соглашаться.

Он пожал плечами:

– Не мой типаж.


– У тебя есть типаж?

– Конечно. У тебя разве нет?

– Есть, наверное.

Раньше я об этом не задумывалась. У меня был всего один парень, в восьмом классе. Но мне кажется, у восьмиклассников недостаточно развиты личные качества, мозги и фигура, чтобы их можно было разделять на «типажи». И, честно говоря, мне казалось, что личные качества, мозги и фигура Фостера недостаточно развиты для того, чтобы у него самого мог появиться какой-то типаж.

– Так какой у тебя типаж? – спросила я у Фостера, пока он доставал мяч из сетки.

– Не знаю.

– Тогда чего ты рассуждаешь о типажах?

– Ну, когда я вижу ту самую девочку, то сразу это понимаю.

Я на секунду задумалась.

– Так ты… уже видел такую?

– Может быть.

Потом Фостер крикнул: «Лови!», бросил мяч в мою сторону, и, когда тот ударился о землю, мне пришлось бежать за ним.





* * *


В тот день после тренировки по футболу я встретилась с Эзрой. Рейчел минимум дважды в день присылала мне обновленные вопросы и свежие идеи для статьи. Чем быстрее я отправлю ей что-нибудь дельное, тем быстрее она от меня отстанет.

Пока мы с Эзрой шли к трибунам, Фостер скакал по полю. Я решила, что интервью пройдет лучше, если он не будет торчать рядом и задавать типичные фостеровские вопросы в духе «что ты ел на завтрак», «сколько раз в день ты ходишь в туалет» и уж тем более «когда ты в последний раз целовался».

Наблюдая за тем, как Эзра снимает толстовку со щитками, я потеряла мысль. Под толстовкой оказалась прилипшая к телу белая футболка, а волосы были влажными от пота.

– Что ж. – Когда я заговорила, собственный голос показался мне слишком громким и чужим. Эзра присел рядом и стал складывать экипировку в сумку. – Сколько приглашений от университетов ты получил?

Такого вопроса в списке Рейчел не было, но я не хотела с ходу ставить его в тупик.

– Четыре.

– И все?

– Что, четырех недостаточно?

– Да нет, просто все говорят, что их не меньше двадцати.

– На некоторые я ответил отказом.

– То есть изначально все-таки было двадцать?

Он пожал плечами.

– Какой выберешь? – снова спросила я.

– С самой красивой формой.

Выражение его лица не изменилось. Но это ведь шутка? Наверное, шутка.

– Ха. К нам ты тоже из-за формы перевелся?

– Не совсем.

Я не знала, что на это ответить. Вспоминались слова Кэса и вопросы Рейчел. В наше время приоритетнее интересы отдельного игрока, а не всей команды.

– Я знаю, о чем все думают, – продолжил он наконец. – Недостаточно просто хорошо играть. Должен быть еще… какой-то гребаный хитрый план или вроде того.

– Это не про тебя?

Его глаза потемнели:

– Нет, не про меня.