Дикая весна
Часть 16 из 96 Информация о книге
– Не пора ли тебе рассказать? – спрашивает она. – Рассказать о чем? Вид у отца одинокий и испуганный, испуг перед одиночеством, и Малин осознает, что нет смысла давить на него – если он и носит в себе нечто, то не расскажет этого, во всяком случае, сегодня. – Я устала, – произносит Малин. – Такой долгий был день. – Ты собираешься ложиться? Она кивает. – Тогда я пойду к себе. – Почему вы пришли сюда? Вы могли бы остаться у тебя. Папа смотрит на нее многозначительным взглядом. – Так захотела Туве? – Нет, она ничего об этом не говорила. – Но ты захотел. Почему? «Это допрос, – думает Малин. – Я допрашиваю его». – Почему ты захотел прийти сюда? Ты хочешь, чтобы мы поговорили о маме? О ней ведь особенно нечего сказать. Ты лучше всех знаешь, какие прекрасные отношения у нас ней были. Папа встает. Он стоит перед журнальным столиком, засунув руки в карманы своих серых вельветовых брюк, его лицо кажется неожиданно круглым в свете оранжевого торшера. – Малин, дорогая. Она только что сошла в землю. – Нисколько не рано, если тебя интересует мое мнение. Она чувствует, как слова сами вырываются наружу в порыве внезапной ярости, и этот поток невозможно сдержать, как раньше не получалось подавить импульс напиться до бесчувствия, до блаженного беспамятства. «Зачем я все это говорю? – думает Малин. – Мама была человеком с ледяной душой, но она никогда не причиняла мне физической боли. Или причиняла? Может, она меня била, хотя я этого и не помню… Может, я вытеснила эти воспоминания?» – Я ухожу, – говорит папа. – Если не получится раньше, то встретимся у адвоката. Однако не уходит. – Малин, – произносит он. – Не моя вина, что она была такой. Я не раз пытался поговорить с ней, убедить ее больше заниматься тобой, Туве… – Теперь уже поздно. – Не суди ее слишком строго, Малин. Потому что тогда ты осуждаешь всех. – Что ты имеешь в виду? – Я имею в виду, что тот, кто сам без греха, пусть бросит первый камень. – Так теперь я виновата в том, что мама была холодной равнодушной ящерицей? Папа закрывает глаза, словно сдерживая гнев, желая что-то сказать, но потом выпускает воздух из легких длинным выдохом. – Тебе надо поспать, – говорит он. – Наверное, там, на площади, было ужасно. Эти бедные девочки… Девочки. Глаз. Лицо. И Малин ощущает, как вся ярость улетучилась; она кивает отцу – кивает несколько раз. – Прости, – говорит она. – Недостойно с моей стороны говорить плохо о маме сегодня. – Всё в порядке, – отвечает папа. – Мы поговорим в другой день. И ты меня прости, если я веду себя странно. Странно? «Не похоже, чтобы ты был особо грустным, в отчаянии, сломлен горем. Так какой ты, папа? Загадочный, опустошенный, растерянный?» – Я пошел, пора спать, – говорит папа. Затем он уходит в прихожую, и Малин слышит, как он надевает пальто, а потом выкрикивает: «Спокойной ночи! Целую!», и Малин отвечает: «Пока, папа, спокойной ночи!» * * * Туве видит письмо на комоде в прихожей, едва войдя в квартиру на Мальмслетт. Видимо, папа положил его на видном месте, когда пришел домой с работы. Она видит логотип в уголке, слышит краем уха, как папа возится в гостиной. Он что, пылесосит? У нее возникает чувство, что кто-то только что ушел, что другой, неизвестный человек только что побывал в доме. Папа. Вот и он, и она обнимает его. Он тверже, чем мама, надежнее и проще, но и скучнее – она не может отделаться от этой мысли, от этого чувства. – Тебе письмо, – говорит папа, когда они размыкают объятия. – Не понимаю, откуда оно. – Да нет, это просто реклама какой-нибудь школы, – отвечает Туве и надеется, что он не услышит ложь в ее голосе. – Тут кто-то был? Папа с удивлением смотрит на нее. – Тут? Кто мог тут быть в обычный будний вечер – кроме тебя? – Да, само собой, – бормочет Туве, и теперь ее черед ощутить, что в воздухе повисло ощущение лжи, так что она берет письмо в руку и начинает подниматься по деревянной лестнице в свою комнату на втором этаже. – Устала, – говорит она. – Пойду лягу. Папа смотрит на нее, кивает, прежде чем задать вопрос: – Как там мама? В его голосе звучит чувство долга, от которого в Туве вспыхивает раздражение. – Нормально, – кратко отвечает она. – А дедушка? – С ним тоже все в порядке. * * * Письмо у нее в руке. Она чувствует, как трясутся руки, и пытается открыть конверт пальцами, не повредив содержимого. Логотип школы в уголке. Мечта. Не какая-нибудь там заурядная школа. Прочь от всех проблем! От мамы. Боже, как ей стыдно, когда у нее возникает эта мысль! Она роняет конверт. Торопливо поднимает, и в конце концов ей удается открыть его аккуратно. Одинокий лист белой бумаги. Плотный лист хорошей бумаги. Это может означать только одно, не правда ли? Туве берет письмо с собой в кровать, зажигает ночник и разворачивает листок. Читает, улыбается – и теперь ей хочется прыгать и смеяться от радости, и кричать, но тут она чувствует, как в животе все сжимается: «Мама, мама, как я расскажу обо всем этом маме?» * * *