Дети Лавкрафта

Прислужница влетела со шваброй, дабы убедиться, что никто не поскользнулся на жиже, и в дверь, танцуя, вошла бабушка, сверкая драгоценностями. Похоронный оркестр на улице вновь заиграл, хотя оркестранты уже выдули четыре бутылки вина. Одного из них уже вырвало в его же шляпу, а другого вначале потревожил, а потом долбанул рогами козел.

Бернардина погремела ключами.

– Дочери, – начала она.

– Мама, – перебила Мука. – Я ни за что не выйду за этого человека.

– Еще как выйдешь, – отрезала Бернардина. – Мистер Дорнейл настаивает, а мистер Дорнейл – это закон нашего дома.

Бабушка сняла одно из шести обручальных колец с пальца и надела на другой, а потом обратно. Кольцо было массивное, сделанное из темного золота с чеканкой в виде щупальцев. О! Она его обожала. Подарил его ей какой-то матрос. Или, может, она нашла его на пальце какого-нибудь утопленника и стащила его мало-помалу через косточки того бледно-синего пальца. Или, может…

Кто же из нас не знает мистера Дорнейла?

Бернардина собственное обручальное кольцо держала в руке, а потом надела его на палец торговца книгами. Она расколдовала Муку, и старшая дочь почувствовала, что развязана, заклинанье само снялось.

За дверью м-р Дорнейл двигался так, что правдиво и не опишешь. Он взбирался по дереву, пуская в ход все свои присоски сразу: мягонький, прилипчивый подъем, словно пробег мухи по поверхности молока или явление на белый свет червяка из ноздри дорогого покойника.

М-р Дорнейл был тьмою, но м-р Дорнейл был любим.

Бабушка танцевала, хлопая в ладоши, сверкая ярчайшими драгоценностями и самым цветастым нижним бельем – фламенко в медленном исполнении.

Бернардина вставила ключ в замок.

– Отец, – позвала она. Наверное, она все-таки была монстром. Этого она никогда не отрицала. Она была дочерью монстра.

Ответа не было.

– Что ты мне дашь, если я дам тебе свежее сердце?

Дверь дрогнула, и м-р Дорнейл выпростал сверху и снизу семь щупальцев, упираясь в дверной проем, протискиваясь через замки. Дверь сотряслась, и м-р Дорнейл сорвал засовы и разорвал цепи.

Пять дочерей содрогнулись, а м-р Дорнейл выставил щупальца с их лицами, каждое было одето в черную хламиду, каждое представляло дочку без будущего, без каких бы то ни было собственных представлений.

Торговец книгами пошел к двери, не к двери м-ра Дорнейла, а к двери выхода на улицу.

Толкало его на это не колдовство Бернардины или м-ра Дорнейла. Толкали его на это козы.

Кто из нас не пытался жить вечно? На это требуется труд, бессмертие – точно так же, как и бесстыдство. Низости без стараний не бывает. За нее платить приходится. Она дорого обходится. Кое-кто из нас пробовал достичь бессмертия при помощи оливкового масла и апельсинов, иные пытались заполучить его, вознеся пятки над головами монстров и выжидая возможности ударить.

Раздавалось громыханье, все сотрясающий грохот коз. Потоком шла белая шерсть, перезванивались колокольцы, громко и уверенно, колокольным звоном церковного светопреставления. Трезвонили тысячи коз, тысячи коз песенно блеяли: козы из мест за многие мили вокруг явились почтить память старика. Козы с топотом ввалились в виллу, вышибив дверь.

Снаружи трепыхалась белая широкополая шляпа, освободившаяся от летучих мышей, а в каминной трубе головами вниз висели летучие мыши, каждая из которых походила на трепыхающееся сердце с крылышками.

В самой вилле мелькнул краешек зеленой нижней юбки, а потом показалось и целиком зеленое платье, когда Слезка порвала перед черного балахона, являя скрытую за ним весну, а торговец книгами раскрыл глаза и увидел, что на него надвигается.

М-р Дорнейл протягивал свои тысячу щупальцев, с лицом горожан на каждом, а у оркестрантов бешено колотились сердца, желавшие предложить себя монстру под колдовскими чарами Бернардины и магией м-ра Дорнейла.

На столе поднялось тело старика, вся одежда которого была забита летучими мышами. Его подняло в воздух. Старик проплыл через столовую, вылетел в дверь, а с ним и музыка похоронного оркестра, мелодия фальшивящих тромбонов. Козы со стариком уводили свои сердца прочь.

Вздрогнула каминная труба, потом задрожали стропила, потом дверной косяк.

Появился м-р Дорнейл.

М-р Дорнейл жаждал всего на свете. Он просто помирал с голоду, и по всей деревне извивались его щупальца, осклизлые конечности монстра, разлеталась жижа с них, тело его сделалось океаном, полным лавы, одни куски его походили на скалы, а другие на айвовое желе.

У прислужниц в доме терпение лопнуло. Швабра взметнулась, словно меч, когда тысяча коз с топотом прошлась по м-ру Дорнейлу во внутренний дворик, вверх по стенам, потом снова вниз.

Козы были голодны. Коз одолевала любовь.

Кто из нас сможет забыть когда-нибудь вид м-ра Дорнейла? Монстра-волну, монстра-цунами, монстра-прорванную плотину – и все это наполненное любовью утраченного, съеденных сердец и воспоминаний, слившихся во всеобщий потоп? Кто сможет забыть коз, стоявших поверх м-ра Дорнейла, когда каждая коза на сотни миль вокруг тянула свою дьявольскую песнь, вострила копытца, а потом принималась сжирать монстра с фундамента, точно так же, как сжирали бы «модель Т»?

Кому забыть, как призраки хлынули с фундаментов в момент, когда оркестр перестал играть, белая мгла мужей, стремительное облако лишенных сердца?

Кто сможет забыть торговца книгами, то, как смастерил он плот из книг, то, как прижал он к себе ведьмину младшую дочку и взял ее с собой в плаванье, как раз когда м-р Дорнейл разливался к морю? Торговца книгами не заботило, что ведьмина младшая дочка ничуть не привлекательна. Он тоже был ничуть не привлекателен. Он прочел все книги в своей лавке, и через них он заглянул за края белого света.

Бернардина в своем черном платье, Мария Жозефа в своем подвенечном наряде, оставшиеся четыре внучки м-ра Дорнейла – все стояли во дворике виллы, а летучие мыши плясали над ними, пока дочери одна за другой срывали с себя мрачные наряды и оголяли свои рубиновые когти.

Все они были монстрами, все они любили, все они были быстроноги и свободны от дома. В считаные мгновения их не стало – разлетелись в будущее, в прошлое, к звездам и возможностям. К печеньям и пирожкам. Курочки улетели с крыши.

Марию Жозефу вынесло на пенный гребень ревущей волны-монстра, все ее обручальные кольца блистали, пока ее и этот ужас, чудо, мужа в этой истории, не смыло прямо в океан, не обременявший себя правилами галантности.

Их уносило, и все мы глядели им вслед, музыканты из оркестра, козы, выщипавшие цепи, приковывавшие м-ра Дорнейла к нашему городку, летучие мыши, уносившие бабушкины драгоценности, цыплята на гардинах, прислужницы с копьями, замаскированными под швабры.


В конце концов осталась одна-единственная Бернардина в небольшой лодчонке на месте, где когда-то стоял дом. Кто из нас не попадал из бури в потоп, как из огня да в полымя? Кто из нас не творил себе врагов с крыльями да щупальцами? Кто из нас не видел, как женщина в черном сама себя расколдовывает, сидя какое-то время в лодчонке посреди волнующегося океана в компании призраков, как хватают ее шпили зданий, когда она пробирается среди утонувших?

Рассказы о монстрах, бывает, и по-другому кончаются, но у этого конец такой: по новорожденному морю плывет белая широкополая шляпа, а старик внизу, сразу под волнами, носит ее, когда вновь открывает глаза.





Тайны насекомых

Ричард Кадри




Ричард Кадри – творец серии романов Sandman Slim («Сэндмен Слим») и, по данным «Нью-Йорк таймс», является самым раскупаемым автором книг в жанре сверхъестественного нуара. Среди других его произведений киберпанк-роман Metrophage («Метрофаг»), Butcher Bird («Птица-мясник»), Dead Set («Мертвая стойка») и графический роман ACCELERATE («Жми на скорость»). Книжный магазин «Амазон» включил роман «Сэндмен Слим» в свой список рекомендуемых для чтения 100 произведений научной фантастики и фэнтези; на основе книги снимается художественный фильм.

Опера́ Леонард Мур и Дэйл Комински вели задержанного к машине. Несколько минут понадобилось, чтобы вывести закованного в наручники убийцу из лифта и усадить на заднее сиденье. Прежде чем захлопнуть дверцу, Дэйл внимательно проследил, чтобы голова задержанного не ударилась о кромку кузова, и убедился, что руки и ноги того надежно поместились в салоне. Лен одобрительно кивнул. Задержанный был важной птицей, и Лену хотелось, чтобы все было заперто, надежно, а главное, скучно.

«Скучный – это всегда лучший из сценариев, – любил он поучать молодых оперов. – Это как к врачу сходить. Если с тобой какие-то нелады, то хочется, чтоб оказались они просто скукой. А вот если док слишком уж интерес проявляет, то тут полный пипец».

– Как, босс, вполне занудно, по-твоему? – хмыкнул Дэйл, садясь в машину. И улыбнулся напарнику постарше.

– Пока гладко идет, – ответил Лен. Он сел за руль и повез их от главного изолятора временного содержания Сан-Франциско. Через десять минут они были уже на автостраде и двигались на юг. День стоял ясный и солнечный. Даже жаркий. Движение на 101-й было редким. «Хорошее начало», – подумал Лен.

Дэйл возился с настройкой кондиционера.

– Так годится?

Лен кивнул:

– Просто блеск.

Дэйл стукнул сжатыми в кулак пальцами в решетку клетки, отделявшей заднее сиденье от переднего.

– Не заводись, – предостерег Лен.

– Я вежливость блюду, – пояснил Дэйл. На сиденье он сидел вполоборота. – Как тебе там сзади, Ушлепок? Удобно?

Узник был тощ и так высок, что упирался макушкой в верх кузова. Когда он улыбался, как вот сейчас, лицо его сплошными зубами виделось.

– Очень. Благодарю вас, оперсотрудник Дэйл.

– Оперуполномоченный Комински, точнее. А когда обращаешься к моему напарнику, то оперуполномоченный Мур.

– Разумеется.

Узник прижался лицом к окошку и глянул в безоблачное небо.

– Хотел бы я знать, будет ли дождь.

Дэйл выглянул в свое окошко.

– Шутки шутишь? Дождя больше вообще не будет.

– Засуха. Есть такие, кто говорят, что это рассерженный Бог устроил.

– Это кто ж говорит такое?

– О, вы же знаете. Люди.

– Порой люди ни уха, ни рыла не ведают.

– Совершенно с вами согласен. И все же. Было бы прелестно, если б дождь пошел.

– Так то если бы.

Более получаса узник больше не говорил, и они проехали Сан-Хосе.

– А-а. Счастливые охотничьи угодья, – подал он голос, потом сдвинул брови. – До чего ж ужасно произносить такое, разве нет?

– Немного, – кивнул Лен.

– Простите. И все же ведь интересно, как меняются понятия в противоречивости приемлемого и неприемлемого, вы так не считаете, оперсотрудник Дэйл?