Черный отряд

Когда я коснулся артерии на шее Ворона, пульс был неровным, но постепенно наполнялся. Я облегченно вздохнул.

Солдаты Зовущей подошли к Взятым, поглядывая на широченную спину Меняющего.

Душелов и Зовущая переглянулись. Женщина кивнула. Душелов завертелся волчком. Прорези на его маске вспыхнули красным цветом лавы.

И внезапно Душелов исчез. Там, где он находился, появилось облако мрака высотой в десять футов и шириной в двенадцать, черное как внутренность угольного мешка и плотнее самого густого тумана. Облако метнулось вперед быстрее броска гадюки. Послышался удивленный мышиный писк, и наступила зловещая, долгая тишина. После рева и лязга она показалась мне смертельно многозначительной.

Я яростно потряс Ворона, но он не очнулся.

Меняющий и Зовущая стояли возле Повешенного, пристально глядя на меня. Мне хотелось, завопить, убежать, зарыться в землю. Я внезапно стал волшебником, способным прочитать их мысли. Я слишком много знал.

Я застыл от ужаса.

Угольно-черное облако исчезло столь же быстро, как и возникло. Душелов стоял между солдатами. Оба падали с величественной неторопливостью срубленной вековой сосны.

Я принялся лупить Ворона. Он застонал, его веки приподнялись, и я заметил расширенные зрачки. Сотрясение. Проклятье!..

Душелов взглянул на сообщников по преступлению, потом медленно повернулся ко мне.

Трое Взятых приблизились. За их спинами умирал Повешенный, причем делал это весьма шумно. Но я его не слышал. Я встал на подгибающиеся ноги и посмотрел в лицо своей судьбе.

«Мне не положено так по-дурацки умирать, – подумал я. – Это неправильно…»

Все трое стояли и смотрели на меня.

А я смотрел на них. Ничего другого мне не оставалось.

Храбрый Костоправ. У тебя, по крайней мере, хватило духу, чтобы взглянуть смерти в глаза.



– Ты ведь ничего не видел, верно? – негромко спросил Душелов. Вдоль моего позвоночника пробежались холодные ящерицы. Это был голос одного из мертвых солдат, рубивших Твердеца.

Я покачал головой.

– Ты был слишком занят, сражаясь с Твердецом, а потом ты занимался Вороном.

Я слабо кивнул. Колени превратились в желе, иначе я рванул бы прочь без оглядки, хотя и совершил бы при этом откровенную глупость.

– Уложи Ворона на ковер Зовущей, – велел Душелов.

Подталкивая, бурча и упрашивая, я помог Ворону встать и добраться до ковра. Он не имел ни малейшего представления о том, где находится и что делает, но позволил мне отвести его куда следует.

Я встревожился. Явных ран я на нем отыскать не мог, но все же он вел себя очень странно.

– Отвезите его сразу в мой госпиталь, – сказал я Зовущей. Я не осмелился посмотреть Взятой в глаза и не смог произнести слова с нужной твердостью, поэтому они прозвучали как мольба.

Душелов поманил меня к своему ковру. Я пошел, переставляя ноги с энтузиазмом барана, приближающегося к мяснику. Откуда мне знать, вдруг он играет со мной. Если я упаду с ковра, это навсегда избавит Взятого от всяких сомнений в моем умении держать язык за зубами.

Он подошел к ковру вслед за мной, бросил на него свой окровавленный меч и уселся. Ковер поднялся и медленно полетел к Лестнице.

Я обернулся и взглянул на лежащие внизу неподвижные фигуры, снедаемый подспудным стыдом. Как все получилось несправедливо… Но все же, что я мог поделать?

Что-то золотистое, напоминающее бледную туманность на полночном небе, шевельнулось в тени, отбрасываемой одной из каменных башен.

У меня едва не остановилось сердце.



Капитан заманил обезглавленную и все более деморализующуюся армию мятежников в ловушку. Началась мясорубка, и лишь малая численность и крайняя измотанность солдат не позволила Отряду сбросить противника с перевала. Не помогло и благодушество Взятых. Один свежий батальон или один удар магии могли бы принести нам в тот день победу.

Я ухаживал за Вороном уже в пути, уложив его в последний фургон, покативший на юг. Он будет приходить в себя еще несколько дней. Само собой, на меня легли заботы и о Душечке, но я не жаловался – один ее вид прекрасно разгонял тоску очередного отступления.

Быть может, именно этим она вознаграждала Ворона за его великодушие.

– Это наш последний отход, – пообещал Капитан. Он-то не назовет его отступлением, но ведь он и не штабная крыса, у которой хватает наглости называть отступление «наступлением в противоположном направлении» или «перегруппировкой в тыл». Правда, Капитан не упомянул и тот факт, что любой следующий отход произойдет уже после конца войны. Дата падения Чар станет датой смерти империи Госпожи. И она же, по всей вероятности, станет последней датой в Анналах, подведя черту под историей Отряда.

«Покойся в мире, последнее из солдатских братств. Ты было для меня домом и семьей».

Теперь до нас дошли новости, которые придерживали, пока мы сражались на Лестнице Слёз. Несколько армий мятежников наступают с севера, продвигаясь чуть западнее маршрута нашего отступления. Перечень захваченных городов оказался длинным и удручающим даже со скидкой на допущенные осведомителями преувеличения. Потерпевшие поражение солдаты всегда преувеличивают силу противника – это убаюкивает их самолюбие, заподозрившее собственную ущербность.

Шагая рядом с Ильмо вниз по длинному и пологому южному склону перевала в сторону плодородных фермерских земель севернее Чар, я сказал ему:

– Когда-нибудь, если ты увидишь, что поблизости нет Взятых, попробуй намекнуть Капитану, что было бы очень мудро понемногу начать разделять понятия «Отряд» и «Душелов».


Он как-то странно взглянул на меня. В последнее время многие старые товарищи поглядывают на меня именно так. После смерти Твердеца я стал раздражителен, мрачен и неразговорчив. Впрочем, я и в лучшие времена не считался душой веселой компании. А сейчас мою душу придавливала тяжесть. Я даже отказал себе в обычной отдушине и почти перестал вести Анналы из страха, что Душелов каким-то образом узнает, что именно я там написал.

– И вообще было бы лучше, если бы столь тесной связи никогда и не было, – добавил я.

– Но что же там произошло? – Все в Отряде знали только голые факты – Твердец убит, Повешенный погиб. Из всех солдат уцелели только я и Ворон. Но каждого мучила неутолимая жажда подробностей.

– Я ничего не могу рассказать. Но все же передай ему мои слова. Когда рядом не будет Взятых.

Ильмо что-то прикинул в уме и пришел к довольно точному заключению.

– Хорошо, Костоправ. Скажу. Побереги себя.

Обязательно поберегу. Если позволит судьба.

В тот же день мы получили известия о новых победах на востоке. Опорные пункты мятежников уничтожались один за другим с той же скоростью, какую могла развить имперская армия на марше.

И в этот же день мы узнали, что все четыре северные и западные армии мятежников остановились для отдыха, пополнения и подготовки к наступлению на Чары. Ничто уже не стояло между ними и Башней. Ничто, кроме Черного Отряда и прибившихся к нему солдат, уже познавших горечь поражений.

По небу ползла крупная комета, зловещий символ всех наших неудач.

Конец был близок.

А пока мы отступали, и уже близилась последняя встреча с судьбой.

Я должен записать последнюю подробность, связанную со смертью Твердеца. Когда мы находились в трех днях пути к северу от Башни, мне приснился еще один сон наподобие того, что измучил меня на вершине перевала. И золотистое существо из сна, который мог быть вовсе и не сном, пообещало мне: «Моему верному нечего опасаться». Мне вновь позволили на мгновение увидеть восхитительное лицо, от красоты которого замирало сердце. Потом оно исчезло, и вернулся страх – столь же сильный, как и прежде.

Проходили дни. Оставались за спиной мили. Над горизонтом показался огромный уродливый блок Башни. А на ночном небе все ярче разгоралась комета.





Глава шестая

Госпожа




Земля медленно становилась серебристо-зеленой. Рассвет разбрасывал по окольцованному стенами городу алые перья. Золотые искорки веснушками усеивали городские укрепления в тех местах, где солнце касалось росы. Туман начал стекаться в низины. Протрубили утреннюю смену часовых.

Лейтенант козырьком приставил к глазам ладонь и прищурился. Хмыкнув с отвращением, он взглянул на Одноглазого. Чернокожий коротышка кивнул.

– Пора, Гоблин, – бросил Лейтенант через плечо.

В лесу зашевелились люди. Гоблин опустился на колени рядом со мной и выглянул из кустов. Он и еще четверо переоделись бедными горожанками и обмотали головы шалями. Каждый держал деревянный шест со свисающим на конце глиняным кувшином, замаскировав оружие под одеждой.

– Идите. Ворота открыты, – сказал Лейтенант. Пятеро зашагали вниз по склону холма, держась опушки леса.

– Будь я проклят, но как все-таки здорово вновь заняться такими штучками, – сказал я.

Лейтенант улыбнулся. С того дня, как мы покинули Берилл, он улыбался очень редко.

Пять фальшивых женщин, маскируясь в тени, приближались к ручью возле ведущей в город дороги. Несколько городских женщин уже шли туда же набрать воды.

К воротам мы рассчитывали подобраться без особых хлопот. Город был переполнен незнакомцами, беглецами и маркитантами мятежников, гарнизон невелик и службу нес спустя рукава. У мятежников не было причин предполагать, что Госпожа нанесет удар так далеко от Чар. Городок не имел никакого военного значения.

Кроме одного. В нем находились двое из Восемнадцати, посвященные в тайны стратегии мятежников.

Три дня мы таились в этих лесах и наблюдали. Перо и Странник, недавно ставшие членами Круга, проводили здесь медовый месяц, после чего должны были отправиться на юг и присоединиться к наступающим на Чары.

Три дня. Трое суток без костров в холодные ночи и горячей пищи. Три дня прозябания. И все же уже несколько лет у нас не было такого бодрого настроения.

– Думаю, мы сцапаем их тепленькими, – высказался я.

Лейтенант подал знак. Несколько человек отправились следом за фальшивыми старухами.

– Кто бы ни придумал этот план, он знал, что делает, – заметил Одноглазый. Он тоже был возбужден.

Как и мы все. У нас появился шанс показать, что нам удается лучше всего. Пятьдесят дней мы провели за грубой физической работой, подготавливая Чары к нападению мятежников, а пятьдесят ночей мучились, представляя будущую битву.

Еще пять человек направились к ручью.

– Из ворот выходит группа женщин, – сообщил Одноглазый. Напряжение нарастало.