Человек эпохи Возрождения

 * * * 



Домашний кинотеатр

рассказ




Жизнь, как утверждают знающие ее люди, состоит из работы, отдыха и любви.

Работа – что скажешь? Не по-человечески мы как-то работаем, а чтобы забыться, запоями: вспомнить потом не можем, что делали, от чего устали. Работающий персонаж жалок или смешон, особенно женщина. Дело надо делать, господа! – О работе рассуждают одни бездельники.

Отдых – того хуже. В Турции и Египте, на Кипре и в Греции. Или тут прямо – засилье отдыха. Дядя, мы отдохнем! Нате, сбылось.

Поговорим-ка мы о любви. Вот свадьба.





* * *


Вот свадьба: жених – Кирилл, невеста – Мила. Нас пригласили родственники Кирилла, точнее – его отец: обеспечить веселье, разбавить собой компанию, которая невелика – женятся математики.

Ресторан расположен среди таких же, как он, двух-трехэтажных домиков, закрыт от улицы голубеньким особнячком. Флаг черт-те какой, сине-желто-зелено-черный, и написано белой замазкой: Посольство Танзании. Людей никого. Только след от почтового ящика и – фломастером: “Осторожно, сосульки”. Надо же! – на дворе сентябрь. Хорошая, видно, страна. Вообще, хорошо тут.

Что мы видим, зайдя в ресторан? – немыслимых размеров коробки: harman/kardon. И ниже, гигантскими буквами: домашний кинотеатр.

– Китай не стоит на месте, – подает голос Петечка, осветитель наш.

Художник по свету, алкоголик сорока с небольшим лет. Всем нам немножко за сорок, некоторым – уже давно.

Мы кое-что знаем о происхождении невесты, мы догадываемся, откуда взялись коробки. Подарок папаши ее. – Безвкусица! – Чего вы хотите от провинциального подполковника? Бедная Настя. И бедный Сом.

Ресторан обставлен в немецком стиле – сизой какой-то мебелью, что опять-таки несущественно, поскольку женятся – математики.

Итак, действующие лица. Невеста – Мила. Жених – Кирилл. Отец жениха – Сом. Сом Самойлович, Самуил Самуилович – русский человек, наш собрат, артист. Большая лысая голова, усы. У артиста не должно быть усов, Сом – исключение. Сколько лет уже сцену топчет, а под старость жизнь ему улыбнулась – да как! – во весь рот! Новая жена, она тоже здесь, хотя, вроде бы… Но зачем и жениться на молодой – дома ее держать? – тем более эту, кажется, не удержишь.

Мы находимся в предвкушении. Шум-гам, скандальчики, всем друг от друга чего-то надо – нас ждут драгоценные наблюдения, нам предстоит понервничать. Мы любим нервничать, всякого рода переживания – это источник творчества, вдохновения, а пока что сдаем в гардероб зонтики и плащи, прихорашиваемся перед зеркалом. Скорее, скорей, началось!

– А, вы тут…

– Тут, тут, Анастасия Георгиевна.

Этикет нам преподавала, был предмет у нас такой. Скукожилась немножко, подсохла наша Анестезия, но все еще хороша для своих лет. Говорят, матку недавно отрезали. Мы побаиваемся Анестезии по старой памяти: “Артисты имеют право быть идиотами, но вы, молодые люди, злоупотребляете своим правом!” – так она учила нас в прежние времена.

– Как вы? – спрашиваем.

– Ничего, – говорит, – с Божьей помощью.

Понятное дело, что так себе: муж бросил, сын теперь женится неизвестно на ком, на дочери военнослужащего.

– Я всегда на стороне женщины, Анастасия Георгиевна, – говорит Алена наша, Аленушка. И изящно жмет Насте руку пониже локтя, научилась в “Вишневом саде”.

– Женщины? Какой именно? – спрашивает Анестезия холодно.

Ладно, мы только хотели ее поддержать.

Теперь – родственники со стороны невесты. Тут еще интересней. Потом, все потом, Анестезия просит нас пройти в зал. Сама она вышла, говорит, подышать. Воздуха не хватает.

– Кричали “горько”?

– Нет, – отвечает Анестезия. И, она надеется, на свадьбе ее сына хоть в какой-то мере будут соблюдены правила не то что приличия – душевной гигиены. Хоть кем-нибудь. – Вот, – показывает на коробки, – видели?

Ладно, чего там. Подарок привез человек, дочь замуж выходит, родная кровь.

– Кровь? Его там – только сперматозоиды, – шипит Аленушка.

В смысле вкуса можете на нас положиться. Всецело, Анастасия Георгиевна.


Заходим, оглядываемся, размещаемся.

Гости сидят не вместе, редко. Сом, например, один.

– Та́к-это, – говорит нам.

“Так это” у него вместо “здравствуйте”, а где его новая… как ее? – ей бы Елену Андреевну играть, жену профессора в “Дяде Ване”, красивое туловище, сегодня – почти что в одних трусах. Многим нравится. И Сому оно приглянулось, если после стольких-то лет…

Петечка – сразу к туловищу.

– У нас с Сомом непонимание, – говорит оно Петечке. – Непонимание меня.

Шуршим подарками, скромными, симпатичными. Дарим, в частности, молодым автобус, расписались на нем, всем театром. Двухэтажный, английский, с правым рулем, чего только нет в “Детском мире”.

– Горько! – орет Петечка. – Горько!

Жених с невестой растерянно переглядываются, целуются все же, слегка.

– Еще, еще! – не унимается Петечка, коньяка уже хлопнул.

Да погоди ты, дай людям рассесться, налить! Между гостями много пустот, мы протискиваемся, занимаем их.

Смотрите-ка, официант-негр!

– Послушай, э-э… милый, приборов нам принеси, – просит Сом. – Как объяснить этой Лумумбе, что у нас едят вилками?

Теперь, когда мы пришли, сцена полна людьми.





* * *


Сцена полна людьми, и самые интересные – не Сом и не туловище, даже не трагическая Анестезия и уж, конечно, не математики – мы в театральный пошли, чтоб математику не учить. Родители Милочки – вот кто! Мы первый раз с ними видимся.

Мы – первый, а они между собой – второй: заделали Милочку и – привет. Как мамашу ее зовут, предстоит выяснить, а подполковника мы сразу же, не сговариваясь, прозываем Вершининым. Мила его разыскала, сообразительная. Кто-нибудь помнит имя-отчество того Вершинина, настоящего? Этого Эмилем зовут. Мила, значит, – Эмильевна, ну и ну!

Мамаша ее и Вершинин хоть и рядом сидят, но не вместе, не рядышком, так что Алена втискивается между ними и говорит так:

– Когда я была девушкой, то читала “Анну Каренину” совсем иначе, чем когда стала женщиной. Помните, как Левин потерял интерес к Кити, после того как она родила? У меня тоже был знакомый, который пять раз женился и каждый раз после родов оставлял жену. Вас, простите пожалуйста, как зовут?

Алена – на стороне женщины. На Вершинина – никакого внимания, будто нет его. Рыжий такой, фактурный мужчина. Сидит улыбается.

– Теплая, – говорит, – осень. Повезло с погодой.

Понятно. Есть такая профессия – Родину защищать.

Сом, замечаем, с ним уже переглядывается: не сесть ли им вместе? не выпить ли за более близкое, так сказать?..

– Хорошо тут, в Замоскворечье, мне нравится. В этой части своей Москва не хочет казаться Европой, не правда ли?

Вот что, не умничай, подполковник! Дадим тебе слово. Во благовременье.

Как все-таки зовут маму Милочки? – Кира. – А полное имя? – Валькирия, – кричит Петечка. – Так, этому больше не наливать! – Мы подхватываем: Валькирия! Что-то грузинское, менгрельское, точно! Знаете анекдот про коррозию? Не про коррозию – про коррупцию! Никто не обидится, грузин нет? Да скажет же кто-нибудь тост?!

Кира и скажет. Встает – молодая еще женщина и вполне себе ничего, только стричься зачем так коротко?

– Мы счастливы, что наша дочь… – заметили это “наша”? – попала в семью к замечательным людям, в замечательную компанию. Многих из вас мы видели в театре, в кино и по телевизору…

Ха-ха! И еще увидите, у вас же теперь – домашний кинотеатр!

– У вас же харман-кардон! – кричит Петечка.

– …А Милочку я научила, – продолжает Кира, – чтобы был порядок в шкафах и в доме пахло пирожками. И еще у нее всегда есть желание, чтобы было все хорошо, понимаете?

Выпьем! Откуда это про порядок в шкафах?

Милочка улыбается, шепчет Кириллу на ухо. Тот оглядывается. Мать. Возвратилась с воздуха. – Что, полегчало? – Машет рукой: а!

– По японскому календарю… – начинает свою речь Алена.

Сом грохает по столу: