Час расплаты

Поль Желина потер лоб и ухмыльнулся. Он впервые попал в бистро, и его слегка ошеломил интерьер – балки под потолком, камины и дощатые полы. И старуха с уткой.

Затем его взгляд упал на кадетов.

Не заметить Амелию Шоке было невозможно, как и перепутать ее с кем-то.

Пока Желина смотрел на нее, она тоже смотрела. Куда-то мимо него. Раскрыв рот достаточно широко, чтобы он заметил штифтик в ее языке.

Желина повернулся посмотреть, кто же так очаровал юную готку.

Оказалось, это Изабель Лакост. Полная противоположность Амелии Шоке.

– Но потом мы перешли к группам животных, – рассказывала Мирна.

– Шайка медведей, – вступил в разговор Желина. – Что-то в этом роде?

– Именно, – сказала Клара. – Спасибо. Включаю вас в мою команду.

– А у нас тут команды? – удивился Габри и отпрянул от Рут.

– Ты кто? – прищурилась Рут на Желина.

Гамаш представил ей заместителя комиссара КККП.

– Bonjour, – сказал тот, протягивая Рут руку.

Она выставила ему средний палец:

– И еще один для лошади, на которой ты приехал, Ренфрю[61].

– Не подходите слишком близко, – прошептал ему Габри. – Если она вас укусит, вы взбеситесь.

Желина отдернул руку.

– Единственное, что я знаю, – это туча ворон, – сказала Лакост.

– Ты прямо сейчас это придумала, – сказал Бовуар. – С чего это ворон называть тучей?

– Забавно, что вы спрашиваете, – заметила Мирна и прочитала в своем справочнике: – «Так называют большое скопление ворон».

– C’est ridicule[62], – отрезал Бовуар.

Его взгляд прошелся по переполненному бистро и остановился на кадетах.

– Скопище ошибок, – уверенно произнесла Рут. – Вот кто они.

Гамаш издал гортанный звук, что-то среднее между весельем и изумлением.





Глава тридцать первая




– Bonjour, – сказала Лакост, подойдя к столу с кадетами.

Все четверо встали. Она представилась тем, кто ее еще не знал:

– Я старший инспектор Лакост. Я возглавляю следствие по делу об убийстве Сержа Ледюка.

Для Амелии это было все равно что смотреть пьесу. В повторе.

Глава отдела по расследованию убийств стояла перед ней, невысокая, сдержанная, в свободных брюках и свитере с шелковым шарфиком, а у нее за спиной уважительно стояли трое крупных мужчин.

– Это заместитель комиссара КККП Желина, – сказала Лакост, и Желина кивнул кадетам. – Коммандера Гамаша и инспектора Бовуара вы, конечно, знаете.

Четыре старших офицера. Четыре кадета. Словно снимки «до» и «после».

Оливье подтащил еще один столик, и они сели: следователи по одну сторону, кадеты – по другую. Глядя друг на друга.

– Что вы узнали про карту? – спросил коммандер Гамаш.


– Ничего, – сказал Жак.

– Неправда, – возразил Натаниэль. – Мы много чего нашли.

– Просто от найденного никакой пользы.

На это никто не стал возражать.

Они рассказали то, что им удалось выяснить о картографе Антони Тюркотте. При этом они поглядывали на копию сделанной им карты, сидя неподалеку от стены, в которой карта пролежала почти сто лет.

На копии карты все еще оставался красный подтек от клубничного варенья. И остатки сахарной пудры. Поэтому казалось, что они смотрят на каплю крови на снегу.

– Вы хорошо поработали, – искренне сказала Лакост. – Выяснили, кто нарисовал карту, и подтвердили, что это, вероятно, карта для ориентирования на местности.

– Может быть, Тюркотт понимал, что война вот-вот начнется, и хотел получше подготовить сына, – сказал Бовуар и подумал о том, как бы это мог делать отец.

«Что чувствует отец, видя войну на горизонте? Как бы поступил я?» – спрашивал себя Жан Ги.

И он знал, что стал бы делать. Он либо спрятал бы своего ребенка, либо подготовил бы его.

Жан Ги опустил глаза на карту и вдруг понял, что это вовсе не карта. По крайней мере, не карта местности. А карта любви отца к сыну.

– Однако тут есть проблема, – сказала Хуэйфэнь.

– Проблемы есть всегда, – заметил коммандер Гамаш.

– Нет никаких документов, которые свидетельствовали бы о том, что Тюркотт владел этим домом. Или каким-нибудь другим.

– Возможно, он его снимал, – предположил Бовуар.

– Возможно, – сказал Жак. – Но Антони Тюркотта мы вообще нигде не нашли. Ни в каких архивах.

– О нем есть упоминание в Канадской энциклопедии, – сказала Амелия с пылкостью, какой Гамаш еще не слышал в ее голосе.

Она протянула ксерокопию Лакост.

– Merci, – сказала Лакост и, изучив бумагу, передала ее другим. – Судя по этому документу, месье Тюркотт в конечном счете переехал в деревню под названием Стропила. Там он и похоронен.

– Стропила? – в один голос переспросили остальные офицеры.





* * *


– Что они сказали? – требовательно спросила Рут.

– Может, я ослышался, – ответил Габри, – но это прозвучало как Стропила.

– О да, я знаю эту деревню, – сказала Рут. – В нескольких километрах по дороге.

– Конечно, – подхватил Габри. – Неподалеку от Асфальтовой Дранки.

– Не слушайте его, – попросил Оливье. – Ему просто нравится говорить «асфальт».

– Никогда не слышала про такую деревню. – Клара посмотрела на Мирну и Рейн-Мари, обе в ответ отрицательно покачали головой.

– Теперь ее называют Стропилами только старики-англо, – объяснила Рут. – Топонимическая комиссия давно изменила название на Нотр-Дам-де-Долёр.

– Богоматерь Боли? – переспросила Мирна. – Ты не шутишь? Кто же так называет деревню?

– Боли, – проговорила Рейн-Мари. – Или, может, скорби.

Богоматерь Скорби.

Звучало ненамного лучше.

– Господи Исусе, – сказал Габри. – Вы можете себе представить туристические зазывалки?



– Стропила? – переспросил Бовуар. – Кто же так назвал деревню?