Царские сокровища, или Любовь безумная

Горький, чуть покачиваясь в такт движению, убежденно говорил:

— Русский человек, если он окончательно не пропащий, выпивает только для того, чтобы откровенно поговорить, душу свою распахнуть, вывернуть наизнанку.

— Или для того, чтобы набить морду ближнему.

— Вот-вот! У нас любят бить морду. У русских это в самой натуре — ненависть к ближнему, особенно если этот ближний силен и богат. Вот почему сильные и богатые не живучи у нас. Любимый герой русской жизни и литературы — несчастненький и жалкий неудачник. Все любят Акакия Акакиевича, потому что ему завидовать нельзя. Народ любит арестантов, когда их гонят в кандалах на каторгу. И со свирепым удовольствием помогает надеть халат арестанта сильному человеку своей среды. А сколько красных петухов озарили страшные и темные углы России — это жгли и будут жечь предприимчивых, трезвых и богатых, вышедших из крестьянской среды.

Соколов ничего не ответил, лишь подумал: «Нам народ не переменить!»

Горький спросил:

— Это правда, что вы в одиночку германскую подводную лодку потопили?

— Потопил, но не в одиночку. Для этой диверсии меня целая группа специалистов готовила.

— Сделайте одолжение, расскажите, как это было! Должно быть, очень опасное дело…

Соколов вкратце поведал историю взрыва на «Стальной акуле».

Горький восхитился:

— Удивительно, на какие геройские поступки способен русский человек! А что, Джунковский ведь тоже вернулся с передовой? Вот есть о чем расспросить. Да и про вас легенды давно слагают. Но у нас газетчики ох как горазды врать. Одно слово — бессовестный народ. Ему гонорар не плати, но дай что-нибудь этакое ввернуть, чтобы публика ахнула, обомлела. Все ошарашены, а он, подлец, ходит, ухмыляется, мол, ловко я всех обдурил! Порой, право, не разберешь, что врут, а что правду пишут. Про меня какие гадости только не сочиняли! Недавно одна паршивая газетенка напечатала, что я будто бы избил Ольгу Книппер-Чехову и хотел ее изнасиловать. Каково, пятидесятилетнюю женщину? И чтобы судебного иска избежать, оговариваются: «Как нам стало известно из непроверенного источника… Мы хотя и сомневаемся, но доводим до сведения почтенной публики». Истинно остолопы и прохиндеи!

Соколов сказал:

— Сегодня утром Владимир Федорович был у Керенского.

Горький оживился:

— Вот оно что? — Внимательно посмотрел на Соколова, пожевал рыжеватый ус, выплюнул его и покачал головой: — Видать, у Керенского совсем плохие дела, что начал советоваться с боевыми генералами. Поначалу ходил гоголем, ни с кем не советовался, считал, что сам ужасно умный.

Коляска, влекомая быстрыми и сильными лошадьми, неслась стремительно, влетая порой в лужи и выбивая на тротуар фонтаны брызг. Горький с недовольством ткнул лихача в спину:

— Идол, зачем людей грязью обливаешь? Хотя они и пешеходы, однако всякого человека уважать надо! — Повернулся к Соколову: — Граф, доложу собственное мнение: Керенский не случайно пригласил именно Джунковского. Интереснейший, понимаете ли, он человек, Джунковский. За все берется добросовестно: губернией управлять, музеи открывать, жуликов ловить, германцев воевать. На фоне российской беспечности и расхлябанности — замечательное явление, редкое. Русский человек в массе своей ленив и бестолков, но именно на Русской земле рождается много людей, талантом отмеченных, необычных. Поверьте мне, я давно этот феномен наблюдаю. — Улыбнулся. — А вы, граф, к какой категории людей себя относите?

— К любителям хорошего вина!

— Прекрасное дело вино, — одобрил Горький. — Но красивые женщины еще лучше. Любовь помогает проникать в тайны жизни.

…Коляска остановилась у дома Джунковского.





Знаменитый гость




Завидя Горького, хозяева обрадовались:

— Вот это приятный сюрприз!

Соколов передал Джунковскому бутылки:

— Осторожно, не взбалтывать! — С любопытством спросил: — Ну, как Керенский? Кого нынче он изображал?

— Одетого с иголочки актера, который исполняет главную роль в водевиле, причем слова актер не успел выучить и по этой причине постоянно несет ахинею. Керенский спрашивает меня: «О чем вас допрашивали в комиссии?» Отвечаю: «Много вопросов было и почти все бестолковые. Вряд ли стоило из-за этой ерунды боевую дивизию на произвол судьбы бросать…» Керенский обиделся за комиссию. Он был одним из главных создателей ее и продолжает считать эти допросы важным делом. Жаждет найти виновных в развале России и предать суду.

Горький усмехнулся, поплевал на пальцы, подкрутил усы, пророческим тоном произнес:

— О себе он не подумал? Вот, с себя мог бы смело начать! Долго ему на троне не сидеть — это дело очевидное. Отправят его в Сибирь, и он будет повторять известную поговорку каторжников: «Дальше едешь, тише будешь!»

Заметив интерес к своим словам, Горький продолжил:

— Впрочем, коли ссылать, то надо многих. Еду вчера в издательство к Зиновию Гржебину, вскакивает на подножку коляски оборванный мальчишка, сует мне открытки: «Дяденька, купите Распутина со своими распутницами, коней крал — в царский дворец попал». Я эти открытки и кучу грязных брошюр видел уже в первые дни революции. Какие-то бесстыдники выбросили в продажу отвратительные фотографии и брошюрки на темы «из придворной жизни». Речь идет о «тайных историях», разумеется неприличных, герои которых царица Аликс, «Распутный Гришка», Вырубова и другие придворные фигуры. Толпа любит все превосходительное, царское. Вот почему эти болезненные и садические измышления имеют хороший сбыт на рабочих окраинах и на шумном Невском проспекте. Эта духовная грязь особенно вредна, особенно прилипчива именно теперь, когда в людях возбуждены все темные инстинкты. Авторов и издателей этой мерзости надо без жалости, ради общего блага, отправлять в Сибирь. И вообще, нынче стало скучно, как в духовной консистории. Владимир Федорович, вы что-то начали говорить о Керенском?

Джунковский глубоко вздохнул:

— Керенский произвел на меня впечатление человека легкомысленного, очень переутомленного и подавленного. У него за словами нет содержания. Никакой искры в нем я тоже не заметил, разве что увлечение стихами Блока и энергичное размахивание рукой. Передо мной было просто ничтожество, у которого пороха больше не осталось. Все, что он говорил о войсках, о наступлении, — глупость, он ничего во всем этом не смыслит.

Соколов спросил:


— А когда все-таки начнется массированное наступление на Западном фронте?

Джунковский прищурился:

— Военную тайну хочешь выведать? Скажу точно: не знаю! Знает только правая нога присяжного поверенного Керенского. — Перешел на серьезный тон. — Вам, моим друзьям, наверняка любопытно хотя бы в общих чертах знать обстановку?

Горький отозвался:

— Признаюсь, очень любопытно!

— Тогда, господа, прошу следовать за мной. — Джунковский подошел к карте, которую успел повесить на стене, отдернул марлевую занавеску и привычным движением взял указку.

Горький с интересом разглядывал красные и синие линии, разноцветные флажки, которыми была утыкана карта.

Джунковский сказал:

— После отречения государя от власти и нашей мартовской неудачи на берегах Стохода — это в Белоруссии, вот здесь, западнее Припятских болот, — военные действия практически прекратились. Немецкие резервы и многие дивизии с русского и румынского фронтов стали широким потоком переливаться на западноевропейский театр войны. Смотрите вот сюда и сюда! Создавалось впечатление: пользуясь деморализацией и полным ослаблением русской армии, противник намерен нанести нашим союзникам ряд тяжелых и смелых ударов. Но вопреки этим ожиданиям, германский Генеральный штаб широкой активности на франко-бельгийском фронте проявить не сумел. Германская армия стянула всю свою массу резервов между Ла-Маншем и рекой Энн — здесь и здесь! — и замерла в нерешительности.

Горькому эта лекция очень нравилась. Он сидел, опершись подбородком на руки, и внимательно слушал. Поинтересовался:

— Может, за этой бездеятельностью скрывается хитроумный наступательный план фельдмаршала Гинденбурга?

— Сомнительно! Причина, видимо, в другом. Как доносит военная разведка и агентура, как показывают военнопленные и перебежчики, немцы просто-напросто пухнут с голоду. Ни продовольствия, ни обмундирования в достатке нет, как, впрочем, нет боеприпасов. Тут не до наступления, тут лишь бы позиции сохранить.

Соколов усмехнулся:

— Так что, французы и бельгийцы не желают брать пример с наших солдат и подкармливать немцев хлебом?

— Именно так! Но кроме бедности продовольствием, есть еще более важная причина ослабления германцев: солдаты Гинденбурга устали от войны. Любимым афоризмом немцев стал: «Голод — враг патриотизма!» Нажима с нашей стороны враг не выдержит. Но народу и армии нужен вождь, с именем которого они готовы идти на смерть. А фигура Керенского не героическая, а комическая…

Горький грустно качнул головой:

— Он истеричен, нервен, криклив. Это гоже, когда разрушать надо. А теперь время иное. Теперь повсюду истерика и вопли, вот болезненный пафос Керенского и не годится. Так что России от этого человека ждать хорошего не приходится.

Джунковский согласился:

— Я ушел от Керенского с очень неприятным чувством: Россию мы потеряли — и пожалел, что вообще ходил к этому фигляру.

Горький энергично почесал волосатую ноздрю, сплюнул в большой цветастый платок и с каким-то ожесточением произнес:

— Революцию делают все, и в первую очередь такие, как Керенский, которые себе пуговицу к ширинке пришить не умеют. Идет по Невскому мужичок, вида приличного, в кепке блином и штиблеты ваксой натерты. В руках плакатик, все норовит с этакой гордостью повыше над головой задрать: «Да здравствует революция!» Нацарапано старательно, и всего лишь одна грамматическая ошибка. Спрашиваю: «Ну, господин хороший, сделаете революцию, и чем вы заниматься будете?» Мужичок прямо опешил от неожиданного вопроса, сразу видно — ни разу себе его не ставил. Все же отвечает: «Как — чем? Я лудильщик, у меня клиент постоянный, потому как уважают. После революции буду лудить, только двух-трех помощников бы взять — заказов много». Вы поняли? Революция ему нужна, чтобы больше кастрюль лудить! И так почти каждому, идущему с толпой. Истинно народная свобода — блеф, народу не свобода нужна — мечта, сладкая, приятная, с которой он будет вечером засыпать, а утром просыпаться. Народ живет мечтой. Дайте ему мечту — и он за вами пойдет хоть на край света.

Соколов повернул голову к Джунковскому:

— А как моя просьба — посетить государя?

Джунковский глубоко вздохнул:

— Керенский нашел ее неуместной.

— Этого надо было ждать.

— Керенский не слушал моих доводов. Он вообще не умеет слушать. Он, как настоящий актер, предпочитает сам говорить, говорить…

Соколов не выглядел раздосадованным.

— Я давно заметил: глупый от умного тем отличается, что не умеет слушать. И я на разрешение Керенского не шибко рассчитывал. Надо что-то другое придумать.

Горький согласно кивнул:

— Можно полюбопытствовать, о чем вы, Владимир Федорович, просили Керенского?

Джунковский замялся, решил перевести разговор на другую тему:

— Керенский легкостью мыслей напомнил мне бессмертного Ивана Александровича Хлестакова…





Счастливая мысль