Будапештский нуар

– Почему?

– Потому что, почуяв беду, он сразу принял меры.

– Какую беду?

– Поговаривают, что Шломо ухаживал за дочкой торговца Сёллёши.

– За Фанни, – кивнул Гордон.

– Если сам все знаешь, зачем меня отправлял?

– Дедушка, я не знал. Вам удалось поговорить с Шломо?

Старик разочарованно покачал головой:

– Не удалось.

– Ну, тогда я поговорю.

– И ты не поговоришь.

– Почему?

– Потому что полтора месяца назад раввин Тейтельбаум посадил сына на поезд до Гамбурга, а оттуда – на корабль до Нью-Йорка. Там Шломо будет ходить в раввинское училище.

– И там он будет далеко от Фанни. – Гордон потушил сигарету.

Раздался звонок в дверь. Мор встал, вскоре он появился с доставщиком.

– Добрый человек принес пёркёльт из петуха, – сообщил Мор. – С галушками и маринованными огурцами. Не очень диетично, но как раз то, что тебе надо.

Мор ушел на кухню и вернулся с подносом, на котором стояла глубокая тарелка с пёркёльтом, маленькая тарелочка с огурцами, а рядом лежал кусок хлеба.

Гордон набросился на еду, как голодный волк. Он не чувствовал раны на губах, не замечал, что приходится есть левой рукой. Когда он доел, Мор забрал поднос и вынес его на кухню. Вернувшись в комнату, обнаружил Гордона спящим на боку. Он тяжело и беспокойно дышал, даже когда Мор зашторил окна. Старик взял «Поваренную книгу Гурмана», сел в гостиной и принялся внимательно читать.





Глава 7




Гордон проснулся от неприятного шума. Плача, скуля. Ему казалось, что он приходил в себя после беспокойного сна добрую четверть часа, на самом же деле не прошло и минуты. Все тело болело, ныло, Гордон поднялся на ноги и медленно пошел к телефону. Мор лежал на диване в гостиной и храпел. Пускай хоть целая телефонная станция разрывается от звонков – ему все нипочем. К тому времени, когда Гордон добрался до телефона, звонок оборвался. Через пару минут он раздался снова.

– Жигмонд, – послышался далекий тревожный голос Кристины.

– Да. Что-то случилось?

– Случилось? Не знаю. Кажется, да.

– Что такое?

– Я проснулась четверть часа назад. У меня возникло плохое предчувствие, я резко открыла глаза, а в животе что-то сжалось. Встала и посмотрела, нет ли кого чужого в квартире. Но никого не было. Я пошла проверить, закрыта ли дверь. И тогда увидела на стекле листок бумаги.

Гордон сел в кресло.

– Я открыла дверь, – продолжила Кристина. – Это была одна из ваших статей. Потом я посмотрела на коврик. Там лежала курица со свернутой шеей.

– А дальше?

– На статье красными чернилами было написано: «Тупая курица, если не скажешь ему прекратить, мы и тебе свернем шею». Жигмонд, вы меня слышите?

– Конечно, – ответил Гордон. – Положите трубку, не впускайте никого, я пришлю к вам Мора. Сам не могу прийти, у меня дела. Дедушка привезет вас ко мне. Не открывайте дверь никому, кроме него.

– Но, Жигмонд…

– Что вы все Жигмонд да Жигмонд? Сейчас не до пререканий, делайте то, что я сказал, – ответил Гордон и положил трубку.

Он зашел в ванную, надел халат и сел на стул перед диваном.

– Дедушка, – позвал он старика, – дедушка, проснитесь.


Но Мор продолжал храпеть. Тогда Гордон его легонько толкнул:

– Дедушка, вставайте!

Старик резко открыл глаза. Гордон помог ему сесть и подождал, пока тот протрет глаза после сна.

– Что такое, дорогой мой? – спросил Мор.

– Вам сейчас же надо съездить за Кристиной и привезти ее сюда. Кто-то оставил ей на коврике курицу со свернутой шеей и пригрозил, что, если она меня не остановит, ей тоже свернут шею.

– Уже еду. – Старик испуганно посмотрел на Гордона.

– Собирайтесь, а я пока вызову такси.

Старик с трудом поднялся, пошел в ванную, а когда вышел, увидел, что Гордон тоже одевается.

– Дедушка, можете спускаться, машина уже приехала. Отправляйтесь за Кристиной, потом возвращайтесь и кроме меня никого не впускайте.

– Ты сможешь сам одеться? – спросил старик.

Внук, стиснув зубы, натягивал штаны.

– Да, за меня не беспокойтесь.

Так как он не мог справиться с пуговицами рубашки, то достал из шкафа спортивный джемпер, подаренный Кристиной. С пиджаком и пальто дело обстояло проще. Перед выходом Гордон достал пачку египетских сигарет из ящика письменного стола и сунул их в карман.



Большой кольцевой проспект и проспект Ракоци уже пылали в будничной лихорадке, как всегда в понедельник: люди шли на работу, машины сигналили, автобусы гудели, испуганно ржавшие лошади тащили телеги. Гордон кивнул вахтеру, поднялся в редакцию и сбросил пальто, оставив его в медленно пробуждающемся к жизни кабинете. Репортер взял записную книжку и карандаш и пошел в подвал.

В коридоре горела всего одна лампа. Его шаги отдавались эхом, пока он шел к тяжелой железной двери, которую никогда не запирали. Зашел, протянул руку налево и включил свет. Холодное помещение озарилось светом. Перед ним были длинные ряды книг, на полках в хронологической последовательности стояли все выпуски газеты «Эшт», «Пештского дневника» и «Венгрии». Что касается «Эшт», речь шла всего о 26 годовых комплектах, у «Пештского дневника» их было 86. В 1920 году владелец концерна Андор Миклош купил полный архив вместе с «Пештским дневником» и не пожалел ни денег, ни времени на то, чтобы ему все это упорядочили и создали картотеку. Карточки занимали чуть ли не больше места, чем сами переплетенные издания. У стены стояли деревянные шкафы, такие же, как в библиотеках, с ярлыками на ящичках.

Гордон никому в этом не признавался, но, если честно, не понимал системы. За годы жизни в Америке он усвоил местные правила, но с венгерскими так и не разобрался. По правде сказать, он даже не пытался познакомиться с системой, потому что руководитель архива Бенё Штрассер знал все, что только можно было знать о газетах. Он и работающая по ночам Валерия – только их двоих во всей вселенной можно было назвать чудаками редакции. Как утверждал Штрассер, с 1910 года, то есть с первого года издания газеты «Эшт», он каждое божье утро появлялся в редакции в восемь утра, была ли то зима или лето, Рождество или Пасха. Он садился за стол, доставал карандаш, блокнот, от корки до корки прочитывал все выпуски предыдущего дня и делал заметки. Ходили толки, что он конспектировал даже объявления и радиопрограммы. Гордон ни на секунду не сомневался, что это правда. Штрассер сидел за своим столом с восьми утра до пяти вечера, конспектировал, составлял карточки и без перерыва курил. Пока Андор Миклош еще был жив, он постоянно спускался к нему, чтобы посоветоваться, так как никто не знал издания концерна лучше архивариуса.

Гордон остановился перед полками и глубоко вздохнул. Он даже не собирался рыться в картотеке, а просто снял с полки первый переплетенный том ежемесячных изданий «Эшт» и «Пештского дневника» за 1933 год и сел с ними за столик у двери. Это был не стол Штрассера, за него даже Гордон не решился бы сесть, в комнате стоял отдельный столик для гостей. Гордон знал, что искать, только не знал где. Он взглянул на свои часы «Мовадо». Четверть восьмого. До прихода Штрассера у него еще было время почитать.

Ровно в восемь дверь открылась, и в комнату вошел архивариус.

Крошечный человечек с исхудалым лицом, который, даже несмотря на десятилетия, проведенные в помещении с искусственным освещением, не носил очки. Он снял пальто, стянул пиджак, надел налокотники, на голову нацепил зеленый солнцезащитный козырек и только потом повернулся к Гордону.

– Что-то важное, раз вы пришли в такую рань, – поздоровался он.

– Важное, Штрассер, важное, – кивнул Гордон. – Нужно рыться.

– Ройтесь.

– И не только важное, но и срочное, – сказал Гордон, подошел к столу Штрассера, сунул руку в карман пиджака и достал пачку сигарет. Глаза архивариуса заблестели, когда он увидел дорогие египетские сигареты. Он пододвинул пачку к себе, благоговейно открыл, достал одну сигарету, попробовал на зуб, понюхал, положил в рот, достал коробок спичек и с безграничным удовольствием закурил.

– Чего вы хотите, Гордон?

– Все о Сёллёши, торговце кофе.

– О владельце «Арабс»?

– Именно.

– Все?

– Все, что можно.

– Вы пожаловались ему на кофе, а он в ярости вас поколотил? – Штрассер окинул Гордона взглядом.

– Что-то типа того, – пожал плечами тот.

Архивариус поправил налокотники и козырек, выдвинул ящик письменного стола и достал гигантскую книгу. Открыл. Карточка карточек. Гордон прекрасно знал, что это сердце архива, в котором только Штрассер мог ориентироваться.

– Приходите к четырем. – Он взглянул на Гордона.

– К четырем?

– Если вам нужен письменный отчет.

– Письменный не нужен, Штрассер, вполне достаточно на словах.