Блеск шелка

Это и была тонкая, как лезвие, грань схизмы[6] – а вовсе не споры о природе Бога; именно она отравляла человеческую природу. Словно линии чудовищного раскола были проведены по земле – и никто не осмеливался протянуть руку через разграничительную черту.





Глава 44




С мая по ноябрь установилась очередная пауза, затишье в борьбе между Римом и Византией – до тех пор, пока в конце ноября не был избран папа Николай Третий, итальянец до мозга костей. Он лишил Карла Анжуйского поста сенатора Рима, чтобы тот не мог влиять на будущие выборы папы, и таким образом значительно ослабил власть француза. Понтифик назначил на высокие посты своих братьев, племянников и кузенов, значительно укрепив позиции Рима.

Он также потребовал еще одного, очередного подтверждения союза между Римом и Византией. На сей раз не от Михаила и его сына. Документ с новыми обещаниями и ограничениями должны были подписать епископы и руководители Церкви по всей империи.

Константин был в отчаянии.

– Мне не стоило этого делать! – хрипло стонал он. – Но как я мог отказаться? – Он чуть не плакал. Его глаза, казалось, молили о возможности скрыться от реальности, которую он не мог вынести. Он протянул к Анне руки. – Папа римский Иоанн заставил императора Михаила подписать обещание подчиняться Риму, а спустя месяц – всего месяц – на него обрушился потолок собственного дворца. Несомненно, это кара Божия!

Анна не стала с ним спорить.

– Я сказал об этом людям, – настойчиво продолжал старик. – Даже кардиналы в Риме должны были это понять. Какой еще знак свыше им нужен?! Неужели они не верят в то, что по воле Божьей рухнули стены Иерихона, погребая под собой грешников? – Его гневный голос звучал все громче и громче. – Я сказал им, что это именно то чудо, которого мы так ждали. Обещал, что Пресвятая Богородица спасет нас, если мы будем искренне верить. – Константин закашлялся. – А теперь я предал их.

Анне было неловко за него. Это был кризис веры, который каждый должен переживать в одиночестве, а после делать вид, будто ничего не произошло.

– Никто не обещал, что будет легко, – произнесла она. – По крайней мере, никто из тех, кто говорит правду. Или что нам не будет больно и что мы всегда будем побеждать. Распятие казалось концом всему…

Константин тяжело вздохнул.

– Мы должны продолжать бороться, насмерть, если это необходимо. Нам следует найти в себе новые силы. Если у нас нет правды, значит, нет ничего! – В глазах епископа промелькнула улыбка, и он рассеянно поправил одежду. – Благодарю тебя, Анастасий. Твои слова придали мне сил. Это всего лишь неудача, а не окончательное поражение. Если мы не разуверимся, то завтра увидим воскресение. – Он расправил плечи. – Я должен начать немедленно.

– Ваше высокопреосвященство… – Анна протянула руку, словно хотела прикоснуться к нему, но потом в последний момент снова ее опустила. – Будьте осторожны, – предупредила она, подумав, что Константина могут арестовать или, еще хуже, убить. – Если вы будете открыто призывать против унии, вас лишат сана, – настойчиво продолжила она. – И кто тогда станет помогать бедным и больным? Закончится тем, что вы, как Кирилл Хониат, окажетесь в изгнании. А что в этом хорошего?

– Я не столь недальновиден, – сказал ей Константин. – Я буду осторожен и сохраню веру.

Он стоял на ступенях храма Святых Апостолов. Встревоженная толпа напирала вперед, глядя на епископа, ожидая, что он скажет, и надеясь, что он успокоит их, пообещает, что их вера была не напрасна. Константин не знал, что Анна стоит в тени, всего в нескольких метрах от него. Его глаза, его мысли были направлены на жадные лица стоявших перед ним людей.

– Будьте терпеливы, – сказал он тихо.

Люди перестали разговаривать друг с другом, чтобы услышать слова епископа, и постепенно воцарилась тишина.

– Мы вступаем в трудное время, – продолжил Константин. – Нам следует выглядеть послушными, иначе в наших рядах произойдет раскол – и это может привести к насилию. Новый порядок столкнется со старым, но мы знаем, что наша вера истинна, и будем добродетельными православными в домах наших – даже если не сможем открыто отправлять богослужения в храмах или на улицах. Мы сохраним свою веру и пребудем в надежде. Господь непременно нас спасет.

Паника схлынула. Люди перестали толкаться. Анна видела, как лица расслабились и на них появились несмелые улыбки.

– Господи, благослови епископа! – крикнул кто-то.

– Константин! Владыка Константин! – подхватили остальные и стали повторять эти слова, как заклинание.

Константин улыбнулся:

– Идите с миром, братья мои. Никогда не теряйте веру. Поражения не существует. Нужно учиться, доверять и следовать Божьим заповедям и ждать, пока не придет наш час.

Толпа продолжала скандировать его имя, благословляя снова и снова. Анна смотрела на Константина и видела, как он смущенно опускает голову, отмахиваясь от похвалы. Но она также видела, как дрожит его тело, как сжимается в кулак рука, наполовину скрытая в складках одеяния, как блестит от пота кожа. Когда епископ обратил лицо к ней, скромно отвернувшись от проявления откровенного преклонения толпы, его глаза сверкали, щеки заливал румянец. Анна вспомнила, что такое же выражение было на лице Евстафия, когда тот в первый раз овладел ею – в самом начале их супружества, когда сексуальный голод и предвкушение охватывало их обоих и их любовь еще не была отравлена горечью.

Внезапно Анна почувствовала отвращение и стыд. Ей хотелось бы никогда не видеть подобных эмоций на лице епископа Константина. Но было поздно: это выражение навсегда отпечаталось в ее памяти.

Константин ничего не замечал, наслаждаясь всеобщим обожанием.

Анна стояла в тени, ощущая жаркий стыд. Она обнаружила в натуре Константина уродливые изъяны: сначала сомнения в вере, потом вожделение преклонения, власти… У нее не хватит духу сказать ему об этом.

Константин позволил ей снова почувствовать связь, единение с Церковью, дал цель в жизни, помимо ежедневного исцеления больных. И бесповоротно отмежеваться от него – а это действительно будет бесповоротно – значит остаться совсем одной.

Так что же будет бóльшим предательством – открыто пойти на столкновение с ним или избежать конфликта? Анна повернулась и зашагала прочь – чтобы не видеть глаз Константина или чтобы он не смог заглянуть в ее глаза.





Глава 45




Анна стояла в элегантной и уютной спальне Ирины Вататзес и смотрела на хозяйку дома, лежащую на кровати. Одежда Ирины была помята и испачкана кровью, на шее были заметны следы мази. В двух местах виднелись желтые нагноения. На щеке была открытая язва, еще одна – под подбородком. Руки были покрыты красными рубцами, некоторые из них уже набухли гноем.


От сына Ирины Анна знала, что его отец, Григорий, должен был вскоре вернуться из Александрии и на этот раз собирался остаться здесь на неопределенный срок. Ирина испытывала сильную физическую боль, но ее отчаяние было еще сильнее.

– Остальные части тела тоже поражены? – осторожно спросила Анна.

Ирина бросила на нее свирепый взгляд.

– Какое это имеет значение? – Она резко взмахнула руками. – Вылечи мое лицо. Делай все, что нужно. Цена не имеет значения. – Она глубоко вздохнула. – И боль тоже. – Ее голос дрогнул.

Слова Ирины были похожи на острые осколки стекла.

Мысли испуганными птицами метались в голове у Анны. Она судорожно пыталась найти хоть какую-то возможность – любое, пусть самое радикальное лечение в христианской, еврейской или арабской медицине. Будет ли от них толк, если источник болезни Ирины – ее собственный страх?

Анна попыталась представить, чего так боится ее пациенка. Умной, отчаянно некрасивой и ранимой Ирине предпочитают чувственную Зою, которая смеется, наслаждаясь унижением соперницы, – а потом уходит, отобрав у нее все, хоть это ей совсем не нужно. Может, Григорию наскучило то, что у него было, – и его манило то, что он не мог получить? Как мелко! Как жестоко… И при этом вполне понятно.

Какой смысл лечить кожу, если спустя день она снова воспалится?

– Не стой как дурак! – фыркнула Ирина, повернув голову, чтобы посмотреть на Анну. – Если не знаешь, что делать, так и скажи. Я позову кого-нибудь другого. Если у тебя нет денег, бога ради, возьми, но не пялься на меня и не надейся, что я сама себя исцелю. Что ты собираешься мне сказать? Что мне следует молиться? А чем, по-твоему, я всю жизнь занимаюсь, глупец?

Внезапно она отвернулась, и по ее воспаленным щекам потекли слезы.

– Я обдумываю, какие из моих лекарств лучше всего вам подойдут, – мягко ответила Анна.

Легкое наркотическое опьянение поможет подавить жесткий самоконтроль и не позволит Ирине слишком бурно выражать свой гнев и страсть, которые она скрывала за смехом, и это сделает ее менее понятной и предсказуемой. Возможно, это даже поможет ей разбудить свою чувственность, что сделает ее более привлекательной для Григория. На короткое время это может решить проблему. Но что использовать для долгосрочного лечения?

– Я дам вам мазь, чтобы снять жар, – сказала Анна вслух.

– Дурак, меня не волнует жар! – закричала на нее Ирина. – Неужели ты ничего не видишь?

– И уменьшить красноту, – спокойно закончила Анна.

Ирина хотела, чтобы ее поняли, но, если бы лекарь показал, что понимает ее, это стало бы для бедняги очередным унижением.

– И еще я дам вам настой, чтобы таких нарывов больше не возникало, – добавила Анна. – Что же до нагноений, придется немного подождать. Я промою и очищу раны раствором, который приготовила заранее, и наложу повязки, чтобы не было соприкосновения с другими участками кожи.

Ирина выглядела обескураженной, но извиняться не стала. Лекари были кем-то вроде квалифицированных слуг. Они не ровня господам.

– Спасибо, – смущенно произнесла пациентка.

Анна велела слуге принести чистой воды и добавила в нее несколько капель раствора из небольшого флакона. В воздухе распространился острый, но довольно приятный, свежий аромат. Анна принялась промывать каждый нарыв, работая медленно и аккуратно. Она собиралась пробыть здесь столько, сколько потребуется.

С тех пор как Анна последний раз была в этом доме, слова Деметриоса не выходили у нее из головы. Они по-прежнему казались ей странными, и она с жарким смущением вспоминала его презрение. Деметриос сказал, что идея свергнуть Михаила просто смехотворна. Анна понимала, что для этого пришлось бы преодолеть сопротивление варяжской гвардии. Деметриос знал варягов и даже водил дружбу с некоторыми из них… Итак, это почти невозможно. Нужно привести с собой целую армию. Антонин был солдатом, он бы знал, как это сделать. А Юстиниан был знаком с мореходами и купцами. Его бизнес был связан именно с флотом и торговлей.

Претендент должен был бы разбираться в экономических вопросах – и иметь доступ к казначейству. Анна уже узнала, что казной распоряжается двоюродный брат Ирины, Феодор Дукас, и они с сестрой очень близки. Некоторые даже полагали, что отчасти он обязан своим успехом Ирине, ее дальновидности, финансовому гению.

А какое место в этой схеме может занимать легкомысленный, обаятельный Исайя Глабас? Или он был умнее, чем казался? А Елена, жена Виссариона? Была ли она участницей заговора?

– Нарывы не такие глубокие, как я опасался, – сказала Анна, осторожно надавливая на один из них и вытирая гной. – Думаю, они заживут, не оставив следа… В прошлый раз я перекинулся несколькими словами с Деметриосом. Он рассказал мне кое-что весьма интересное.

– Правда? – скептически протянула Ирина.

– Думаю, да. – Анна накладывала нетугие повязки, аккуратно расправляя бинты. – Он сказал, что у него есть друзья среди варяжской гвардии.

Она снова склонилась над повязкой.

– Да, – подтвердила Ирина, поморщившись, когда Анна стала обрабатывать один из самых крупных нарывов. – Думаю, они благодарны за то, что такой аристократ, как Деметриос, счел возможным водить с ними дружбу. Некоторые представители знатных семей относятся к варягам менее внимательно. Не грубо, скорее с безразличием. – Она холодно улыбнулась. – Как к хорошим слугам.

– Вы имеете в виду Виссариона? Или Юстиниана Ласкариса?

– Юстиниана в меньшей степени. Конечно, для Виссариона варяги были всего лишь язычниками. Те, которые с далекого севера. – Ирина прикусила губу, не позволяя себе вздрогнуть от боли.

Анна постаралась сделать вид, будто ничего не заметила.

– Кто-то мне сказал, что Исайя Глабас талантлив. Это правда?

– Боже мой, нет! – с презрением воскликнула Ирина. – Он отменно пересказывает истории, знает множество шуток, бóльшую часть которых нельзя рассказывать в женском обществе. Умеет польстить и держать себя в руках, даже когда его провоцируют.

– Он вам не нравился, – улыбнулась Анна.

Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

– Он не покойник, – огрызнулась Ирина, – по крайней мере, насколько мне известно. Иначе, думаю, Деметриос упомянул бы об этом.

– Они были друзьями? – продолжала допытываться Анна, не отрываясь от работы.