Безмолвный крик

– Нет, сержант, – наконец произнес он. – Я говорю о том, что двадцать лет близко знал Лейтона Даффа и не могу представить себе причину, по которой он отправился бы в такой район, как Сент-Джайлз, за исключением попытки образумить своего сына и уберечь его от какого-то глупого поступка. Очевидно, сам Рис воздержаться от него не мог. В свете произошедшего я считаю, что Лейтон действовал правильно.

– Он говорил вам о своих опасениях?

– Вы должны понимать, сержант, что я не могу вам ответить, – мрачно, с трудом, но без злости ответил доктор. – Понимаю, что спрашивать – ваш долг. Но и вы должны знать, что мой долг – не отвечать на такие вопросы.

– Да, – вздохнув, согласился Ивэн. – Да, конечно, я знаю. Не думаю, что есть необходимость досаждать вам дольше – по крайней мере сегодня. Спасибо, что уделили время.

– Всего хорошего.

Поднявшись, Ивэн направился к двери.

– Сержант!

Он обернулся.

– Да, сэр?

– Полагаю, данное преступление может остаться нераскрытым. Пожалуйста, постарайтесь щадить чувства миссис Дафф, сколь это возможно. Не сообщайте ей трагических и постыдных деталей из жизни ее сына, если это не может помочь следствию. Ей придется с этим жить, наравне со скорбью. Я не могу пообещать вам, что Рис выздоровеет. Этого может и не произойти.

– Вы имеете в виду речь или его жизнь?

– И то, и другое.

– Понимаю. Благодарю, вы очень добры. Спокойной ночи, доктор Уэйд.

– Спокойной ночи, сержант.

Ивэн уходил, охваченный глубокой скорбью. За то время, что он провел у доктора Уэйда, на улицы спустился туман, и сержант видел перед собою не далее чем на четыре или пять ярдов. Газовые лампы вверх и вниз по улице казались размытыми пятнами света в полумраке. Все остальное представлялось сплошной стеной влаги. Она поглощала звуки движения, колеса катились почти неслышно, копыта глухо стучали по камням – туман пожирал любое сотрясение воздуха, едва оно успевало родиться. Возникающие из него огни экипажей проплывали мимо и исчезали.

Джон шагал, подняв воротник и надвинув шляпу на лоб.

Мокрый воздух оседал на коже, пахло сажей. Ивэн думал про то, как проводят такой вечер люди, живущие в Сент-Джайлзе. Жмутся друг к другу, по дюжине в каждой комнате, холодные и голодные… А ведь некоторые, не имея даже крыши над головой, жили на улице.

Что же случилось с Рисом Даффом? Почему он отбросил все, что имел – тепло, дом, любовь, открывающиеся возможности, уважение отца, – и погнался за сомнительными удовольствиями, которые привели его к катастрофе?

Ивэну вспомнилась собственная юность, кухня матери, полная трав и овощей, аромата выпечки. Всю долгую зиму на плите красовался горшок с похлебкой. Сестры вечно шумели, смеялись, ссорились, сплетничали. По всему дому были разбросаны их наряды и куклы, а позже – книги, письма, рисовальные кисти и вышивка.

Часами просиживая у отца в кабинете, он разговаривал с ним обо всем на свете – в основном об идеях и ценностях; обсуждали они и старые истории про любовь, приключения, храбрость, самопожертвование и воздаяние. Как бы его отец объяснил этот случай? Какой бы нашел в нем смысл, какие упования? Сумел бы он примирить его с волей Господа, любовь к которому проповедовал каждое воскресенье в церкви, окруженной вековыми деревьями и скромными надгробиями над могилами селян? Уже семь сотен лет его земляки хоронили на этом кладбище своих покойников и клали цветы на тихие могилы.

Сейчас Ивэн не чувствовал ни гнева, ни горя, лишь смятение.

На следующее утро он встретился с Шоттсом в переулке в Сент-Джайлзе и снова начал искать свидетелей и доказательства – все, что могло вести к правде. Ивэн не отбрасывал вероятность того, что Сильвестра Дафф каким-то образом причастна к смерти своего мужа. Версия была отвратительная, но теперь, когда она прижилась в сознании, он искал свидетельства в ее поддержку – по крайней мере, достаточных для дальнейшей разработки.

Не это ли знание так ужаснуло Риса, что он лишился речи? Не этим ли объясняется его открытая отчужденность по отношению к матери? Не эта ли ноша тяготит и мучает его, заставляет молчать?

Кто убийца? Юношу вовлекли в заговор или он действовал самостоятельно, руководствуясь каким-то мотивом?

Быть может, это Корриден Уэйд? А если да, то знает ли об этом Рис?

Или, как предположил доктор, Рис отправился в Сент-Джайлз на свидание, а его отец от безысходности поспешил за ним, вмешался и был убит за вину сына?

А это ведет к следующему страшному вопросу: какую роль сыграл Рис в гибели своего отца? Свидетеля… или кого-то другого?

– Ты захватил рисунки? – спросил Ивэн у Шоттса.

– Что?.. Ах да! – Констебль достал из кармана два рисунка. На одном художник изобразил Риса таким, каким представлял его без синяков; на другом нарисовал Лейтона Даффа с портрета в вестибюле дома покойного – этот получился менее точным и не таким схожим. В целом работы достаточно адекватно передавали внешний облик обоих мужчин, какими они были в повседневной жизни.

– Ты ничего больше не нашел? – спросил Ивэн. – Разносчики, уличные торговцы, извозчики? Кто-то их видел?

Шоттс кусал губы.

– Никто не хочет признаваться, что видел, – откровенно сказал он.

– Как насчет женщин? – продолжал Ивэн. – Раз они ходили к женщинам, кто-то их знает?

– Не обязательно, – возразил констебль. – Быстро перепихнулись в переулке или подворотне, а на лица никто и не смотрит.

Ивэн дрожал. Стоял нешуточный холод; он чувствовал, как промерзает насквозь, как немеет лицо, руки и ноги. Снова пошел дождь, со сломанных карнизов потекли струи воды. Сточные канавы переполнились.

– Надо думать, в ближайшие дни женщины воздержатся от знакомств на улицах. Я слышал, не так давно изнасиловали нескольких проституток-любительниц, – заметил он.

– Да, – откликнулся Шоттс, мрачнея. – Я тоже слыхал. Но это в Севен-Дайлзе, не здесь.

– От кого ты слышал? – спросил Джон.


– Чего?

– От кого ты это слышал? – повторил сержант.

– А… от уличного торговца, – небрежно ответил Шоттс. – Одна из тех баек, в которых половина ерунды, но готов спорить, что в этой есть зерно истины.

– Да уж… – Ивэн вздохнул. – К сожалению, есть. Это все, что ты узнал?

– Ага. Об отце вообще ничего. Нашел нескольких, к которым вроде бы ходил сын; эти женщины считают, что они его обслуживали. Но это не наверняка. Они же не обращают внимания на лица, даже если видят их. А как вы думаете, сколько здесь побывало высоких худощавых молодых людей с темными волосами?

– Не так уж много, если считать тех, что живут на Эбери-стрит, а в Сент-Джайлз ходят развлекаться, – сухо ответил Ивэн.

Шоттс больше ничего не сказал. Они вместе бродили из одного убогого публичного дома в другой, показывали рисунки, задавали вопросы, убеждали, уговаривали, иногда грозили. В Ивэне проснулось уважение к талантам Шоттса. Казалось, он нюхом чует, как вести себя с каждым человеком, чтобы тот пошел им навстречу. Удивительно, но многих констебль знал лично, а с некоторыми вел себя как со старыми товарищами. Они даже обменивались шутками.

Расспрашивая о детишках, Шоттс вспоминал их по именам, и ему отвечали так, словно принимали его заботу за чистую монету.

– Я и не догадывался, что ты так хорошо знаешь этот район, – заметил Ивэн, когда они остановились у поворота на главную улицу купить мясных пирогов у разносчика. Пирожки оказались горячими, от них аппетитно пахло луком. Если не задумываться о том, чем их начинили, то они вполне могли сойти за очень вкусные. Мелкий дождь сменился мокрым снегом, и выпечка помогла полицейским немного согреться.

– Это моя работа, – ответил Шоттс, откусывая от пирога и не глядя на Ивэна. – Как бы я с ней справлялся, если б не знал ни улиц, ни людей?

Говорил он неохотно – наверное, не привык хвалить себя и от скромности ощущал неловкость. Ивэн не стал развивать тему.

Они продолжили поиски. Им отвечали либо отрицательно, либо неопределенно. Никто не узнавал Лейтона Даффа – в этом все были единодушны, – но полдюжины местных жителей вроде бы видели Риса. А может, и не видели. Никто ничего не знал про изнасилования в Севен-Дайлзе. Для них это был другой мир.

Полицейские опросили здешних уличных торговцев, попрошаек, процентщиков и держателей постоялых дворов. Двое нищих видели человека, по описанию похожего на Риса. Несколько раз… Им так кажется… Вроде бы…

Наконец они услышали ответ, изумивший и встревоживший Ивэна. Его дал уличный торговец, худой мужчина хрупкого сложения со спутанными черными волосами и широко раскрытыми синими глазами. Увидев рисунки, он заявил, что определенно видел Лейтона Даффа накануне на самой окраине Сент-Джайлза – одного, явно кого-то высматривавшего, – но не разговаривал с ним. Торговец заметил, как он беседовал с женщиной, знакомой ему проституткой. Похоже, он что-то у нее спрашивал и, получив отрицательный ответ, ушел. Говорил торговец очень уверенно, отвечал без запинки и никакой награды не ждал. С такой же определенностью он сообщил, что несколько раз видел и Риса.

– Откуда ты знаешь, что видел именно этого человека? – с сомнением спрашивал Ивэн, стараясь, чтобы ощущение успеха не вскружило голову. Это было всего лишь ничего не доказывающее свидетельство, тем более что нечто подобное он предполагал. – В таком районе, как этот, по темным задворкам шатается куча молодых людей.

– Я видел его на свету, – возразил торговец. – Лица – это как раз мое дело, по крайней мере, значительная его часть. Мне особенно запомнились его глаза. Не такие, как у большинства людей. Огромные, почти черные. И вел он себя так, будто заплутал.

– Заблудился?

– Ну да, словно не знал, чего хочет, или не понимал, куда идти. Как-то жалко выглядел.

– Для местных это обычное дело.

– Он не местный. Я знаю почти всех здешних жителей. Правда, мистер Шоттс?

Тот выглядел встревоженным.

– Да… да, думаю, что знаешь.

– Но ты бываешь и в Севен-Дайлзе. – Ивэну вспомнилось, как Шоттс говорил про торговца, знавшего о расследовании Монка. – Там его ты тоже видел? – Шанс был призрачным, но Джон не мог им пренебречь.

– Я? – Торговец изумился, вытаращил на сержанта синие глаза. – Я в Севен-Дайлз не хожу. Мой участок здесь.

– Но тебе известно, что там произошло? – Джон не собирался так просто сдаваться, хотя в глубине души не надеялся на удачу.

– Прости, парень, понятия не имею. Тебе лучше спросить тех, кто там работает. Поговори с Джимми Моррисом. Он знает Севен-Дайлз.

– Тебе не известно о насилии над женщинами в Севен-Дайлзе?

Торговец издал резкий издевательский смешок.

– Ты имеешь в виду, больше обычного?

– Да.

– Не знаю. А что такое?

– Изнасилование и избиение женщин с фабрики.

Торговец в знак сожаления скривил лицо. Ивэн понял, что он ничего не знал. Зачем же Шоттс солгал? Вроде бы мелочь, но какой в ней смысл? Это было не похоже на констебля и встревожило Ивэна.

– Ты говорил, что он знает, – сказал он Шоттсу, как только они отошли на дюжину ярдов.

Не глядя на Ивэна, тот неохотно бросил:

– Должно быть, это не тот.

– Ты что, не записываешь, кто и что тебе рассказывает? – возмутился сержант. – Это имеет очень большое значение. Ты с ним раньше говорил по нашему делу?