Белый огонь

— Мильвио де Ровери, учитель фехтования, к вашим услугам. Направляюсь с севера, на родину, в Риону, по личному приглашению его светлости герцога Анселмо де Бенигно. Это мой близкий друг мастер Дэйт. Я много лет обещал показать ему Риону.

Треттинец специально опустил родовое имя Дэйта. «Да Лэнг» известно слишком многим — человек близкий к герцогу. Можно получить множество проблем на пустом месте от тех, кто совсем недавно считался врагом. И такая предусмотрительность могла только радовать.

Десятник несколько мгновений размышлял, затем произнес:

— Разрядите арбалет.

Дэйт сильно хотел сплюнуть в снег и сказать, что он обо всем этом думает. Разряжать арбалет неразумное решение. Но куда более неразумно спорить с кучей вооруженных людей.

— У него большое натяжение, а я не арбалетчик, — сказал Дэйт. — Боюсь быть неловким. Сейчас я возьму его в руки и выстрелю в снег. Так будет проще. Устраивает?

Десятник кивнул, один из его солдат тронул конские бока коленями, сместившись в сторону и чуть оттянув тетиву. Очень показательно, чтобы люди на санях правильно расценили последствия.

Дэйт выстрелил в снег, как и обещал, в пяти ярдах от себя. Бросил арбалет обратно на шкуры, слез и под взглядами воинов сходил забрал болт. Так, словно тот был необычайно ценным. Пока шел, еще раз быстро оглядел всех, приметив, что кони у них подустали. Скорее всего, десятка в пути с самого утра.

Олтан Десп перегнулся, поднял с саней секиру, положил поперек седла:

— Пока лейтенант не решит, что с вами делать, побудет у меня. Кинжал можешь оставить.

— Щедро, — буркнул Дэйт.

— Ваш меч, господин.

— Сожалею. Но у него уже есть хозяин. — Мильвио продолжал улыбаться, а к клинку даже не потянулся.

Его отказ заставил людей напрячься, с другой стороны, все видели, что южанин не выказывает угрозы.

— Похоже, вы не осознаете серьезность ситуации, господин.

— Осознаю, десятник. Но поставь себя на мое место. У вас никаких знаков различия, лишь слова, что вы солдаты.

— Вы, южане, упрямы порой до глупости, господин. Трясетесь над своими клинками, словно они самое ценное в вашей жизни.

— Мы треттинцы, сиор. Мечи — наша жизнь. И раз так понимаете нас, то должны знать, что не отдаем их по первому приказу неизвестных. Вот уж это истинная глупость.

— Глупо спорить с лучниками.

— Глупо конным лучникам бояться мечника. — Его улыбка была столь дружелюбной, а тон спокойным и приветливым, что заставляло десятника колебаться. — Я бы хотел увидеть вашего командира, сиор. Могу поклясться, что не обнажу оружие против твоих людей, если вы не нападете на нас. Но меч позволь оставить. К тому же подаривший мне его говорил, что он проклят для всех, в ком нет благородной крови моей земли.

Молодой десятник потемнел лицом, но тут же справился с собой. Холодно, мрачно, решительно кивнул, словно бы надеясь на продолжение разговора в будущем. Весь его вид говорил «ну если ты только не понравишься моему командиру, спесивый упрямец! Я за тебя возьмусь».

Тройка кавалеристов ехала впереди. По два всадника следовали слева и справа от саней, остальные замыкали маленькую колонну. Все держали оружие под рукой и поглядывали недовольно. Дэйт хотел поинтересоваться, что вообще нашло на Мильвио. Дался ему этот полуторник. Хороший клинок, бесспорно, но в столичных оружейных лавках можно было сыскать и получше. Он не стоил спора и уж тем более риска быть убитым, если бы десятник оказался чуть более вспыльчив, обидчив или горд.

Скосил глаза на треттинца, но тот совершенно беспечно подмигнул, словно не происходило ничего необычного и он только и делал, что задирал солдат на пустых лесных трактах.

Похоже, несмотря на лихой вид и разномастную одежду, это действительно были военные или те, кто раньше служил в армии. Дэйт отметил, сколь четко и точно они управляют лошадьми, как следят за местностью и «пленниками», как контролируют позиции товарищей, не мешая друг другу.

Сработанная десятка.

В полном молчании они ехали минут двадцать, пока орешник не стал гуще, а затем не разошелся в стороны, открывая большую опушку, поросшую редкими рябинами, а за ней — открытое пространство равнин, в которых и терялся путь.

На опушке было полно конных. Человек тридцать, может, сорок, Дэйт не смог всех сосчитать, но отряд оказался внушительным и как раз собирался с привала, многие уже ждали в седлах, держали поводья заводных, когда появилась десятка, осматривавшая окрестности.

К ним подошли двое. Первый — плечистый крепкий мужик, такой же высокий и кряжистый, как Дэйт. С седоватой бородой, шрамами на щеках и густыми сросшимися бровями. Второй гораздо моложе — русоволосый, поджарый, точно степной волк, с запавшими щеками, заросшими густой щетиной, и ярко-синими внимательными глазами. Тонкие губы сжаты в линию, подбородок чуть выступает, отчего с непривычки лицо кажется немного сердитым.

— Что тут, Лось? — спросил молодой, обращаясь к десятнику Олтану Деспу.

— Вот, господин лейтенант, — сказал тот, все еще зло поглядывая на Мильвио. — Нашли их в тылах, решили понаблюдать, затем проверили. Южанин отказался сдавать оружие.

— Я лейтенант Четвертой роты Третьего кавалерийского полка его светлости Эйрисл Рито. Это старший десятник Роган Лайс.

Мильвио снова представил и себя, и Дэйта, чуть поклонившись.

— Риона, значит? Риона далеко. Куда вы следуете сейчас?

— В Бал к.

Он кивнул, принимая этот ответ. Вполне честный, да и направление правильное.

— Скажите любые три слова, мастер Дэйт, — внезапно предложил лейтенант.

Воин посмотрел на командира кавалерийского отряда с понимающей усмешкой, зная, к чему эта просьба, произнес:

— Что-то не хочется.


Молчать было глупо, и это бы лишь вызвало подозрения.

Лейтенант услышал акцент, вернул усмешку, но куда более неприветливую, а старший десятник негромко заворчал, переступив с ноги на ногу, словно старый вышколенный пес, который с радостью бы бросился, да хозяин не отдал команды.

Пока не отдал.

— Из Горного, как я и думал, — сказал Эйрисл Рино. — Интересные вы путники. Треттинец и… ты, мастер. Два довольно несочетаемых персонажа вместе.

— Сиору стоило бы высказывать намеки конкретнее.

— Я и высказываю, господин де Ровери. Вы участвовали в войне, что была в прошлом году?

— Да. — Дэйт решил притянуть внимание к себе. Наемников регулярные войска любили куда меньше, и, если начнут узнавать, в качестве кого сражался треттинец, могут возникнуть куда худшие неприятности.

— И, полагаю, не на стороне Фихшейза.

Лейтенант Дэйту с каждой фразой нравился все меньше.

— Каждый из нас защищает свою родину. Мне нечего стыдиться. Я был солдатом, ты им остался. Война завершена.

— Ты защищал родину. Это достойно уважения, мастер Дэйт. Даже если мы были по разные стороны. А вы, господин де Ровери? Что защищали вы?

— Справедливость.

— Хм… Интересный ответ. Впрочем, спор в безлюдных местах о поводах пускать друг другу кровь не лучшее решение. В этом лесу и на равнине встречаются бандиты. И мародеры. Они нападают на путников, грабят фермеров, сжигают деревни. Воруют. Поэтому интерес моего десятника к вам небеспричинен. Те, кто когда-то был солдатом, пришли на наши земли и начали разорять их. Мы ловим таких бандитов и вешаем. Вороны тоже хотят есть, а мы не жестоки и стараемся находить Для них еду. Что будет, если я прикажу своим людям обыскать ваши сани? Найдется ли там что-то, забранное у одиноких путников или крестьян?

— Сиору никто не станет препятствовать. — Мильвио сделал приглашающий жест в сторону их небольших тюков.

Лейтенант кивнул старшему десятнику, предупредив:

— Только аккуратно.

Бородатый позвал двух солдат, и они перетряхнули все вещи, но, не найдя ничего подозрительного (тут Дэйт, про себя усмехнувшись, представил, что бы случилось, если бы из сумки южанина выпал какой-нибудь визжащий поросенок), сложили все обратно.

— Мой отряд тоже направляется в Балк. Будем там в поздние сумерки. Вы поедете с нами.



Рота кавалеристов сильно растянулась, передовой отряд Лося двигался в полулиге от них, а десятки не перемешивались. Всадники не обгоняли друг друга, держали походный строй и темп. Создавалось впечатление, что их лохматые лошадки в таком темпе могут идти часами. Мерин, тянувший сани, пускай более крупный и казавшийся сильнее, уже начал уставать.

За новыми спутниками присматривали. Без явной враждебности, но около саней всегда кто-то был, да и лейтенант на ярко-рыжем норовистом жеребце несколько раз подъезжал, окидывая их вроде бы равнодушным взглядом. В синих глазах была какая-то поволока, словно командир находился не здесь или его терзала болезнь.

Старуху Дэйт заметил не сразу. Она ехала позади, в самом конце колонны, и оказалась рядом на одной из кратковременных стоянок. Два солдата помогли ей спуститься, расстелили скатанную валиком шкуру, чтобы усадить, но Мильвио окликнул их:

— Пусть госпожа присядет на сани, сиоры! И вообще, она может ехать дальше с нами, будет удобнее.

Лейтенант, услышавший его предложение, спросил у женщины:

— Что скажешь, Катрин?

Та оперлась на палку и сказала странным многоголосым шепотом:

— Шансов умереть на санях у меня меньше, чем в седле. Воспользуюсь щедрым приглашением мальчика.

Она, сильно налегая на палку и немного прихрамывая, направилась к ним, и Дэйт с удивлением смотрел на нескладную фигуру старухи. Она была с ним одинакового роста, и это… несколько смущало. Мильвио спрыгнул с саней, протянул руку, чтобы помочь, но бабка легонько стукнула его палкой по предплечью.

— Без заигрываний. Знаю я вас, южан.

Рассмеялись многие, в том числе и треттинец. Обстановка стала чуть более расслабленной. Старуха села рядом с Дэйтом, даже не посмотрев на него. Следующий час она дремала, покачиваясь в такт хода мерина. А затем внезапно, прямо из дремы, подняла голову и сказала совершенно не сонным, удивительно четким и чистым голосом:

— Ветер идет.

Дэйт уставился на нее, не понимая. Особенно потому, что на равнинах уже больше часа царило полное безветрие, и мороз, кажется, даже забыл покусывать щеки и нос.

— Ветер идет, — глядя в упор на него, произнесла странная старуха, и ее веки казались ярко-розовыми, а глаза, наоборот, блеклыми, мертвыми, погасшими. — Чувствуешь?

Дэйт не чувствовал никакого намека на ветер. Даже на слабый сквознячок, и подумал, что полусумасшедшая старуха со сна забыла, на каком свете находится. Поэтому не сказал ничего.

— Чувствую, — голосом, непохожим на свой обычный сказал Мильвио и резко натянул вожжи, останавливая мерина. Сорвал правую перчатку и, сунув пальцы в рот, свистнул так, что у Дэйта зазвенело в ушах.

Всадники начали оборачиваться, придерживать коней. Десятник с обгоревшим лицом, имени которого Дэйт не знал, а чуть помедлив, и лейтенант направились к саням из головной части колонны.

Мильвио же, спрыгнув в снег, в распахнутой куртке, смотрел куда-то на юг, словно стараясь заглянуть за спокойный горизонт и увидеть, что там скрывается.