Белый огонь

— Ставлю сотню марок, что эти олухи уже в желудке верзилы.

— Гиганты никогда не были людоедами, — возразил Тэо.

— Тебе почем знать?! — фыркнула Лавиани. — Из тех самых сказочек, где говорят, что эти твари вымерли также, как белые львы? Так врут сказочки. Не удивлюсь, что и крылатые кошки где-то ждут своего часа, так что почаще поглядывай на небо, попрыгун. К тому же времена меняются. Раньше не ели, а теперь, так сказать, вошли во вкус. Выглядел этот парень довольно диким, и из одежды на нем были какие-то шкуры. Небось собирал шерсть со своих овечек лет двадцать, чтобы связать себе один носок.

Но им везло. Они так и не встретили жителя этой долины. Нашли его следы — огромные отпечатки босых ступней на илистом берегу неспешной реки, да и только. Не сказать, что хоть кто-то жаловался на то, что создание прежних эпох не почтило их своим вниманием.

Все торопились уйти как можно дальше, и Тэо все-таки понес Бланку, посадив ее к себе на спину, сразу ускорив их продвижение. Река спешила вместе с ними, ее течение все ускорялось, и вот вода уже гремела на перекатах, заглушая окружающие звуки. Рев реки, казалось несущейся в невидимую отсюда пропасть, ничуть не отличался от грохота водопада, который недавно снился акробату. Общаться приходилось жестами, и Лавиани то и дело корчила страшные рожи, когда ее не понимали.

Несколько долгих выматывающих часов по едва видимым звериным тропкам, сбивая ноги, обливаясь потом, так что от него саднило глаза, — и они добрались до края долины, перегороженного высоченной стеной. Сложенной из огромных необработанных каменюк, поставленных друг на друга без всякого раствора. Тэо знал, кто мог поднять эти камни и построить такое препятствие.

Гигант.

— Это он кого-то не пускал дальше или не желал, чтобы кто-то пришел с той стороны стены? — задумчиво произнесла Шерон.

— Дрянная работа! — фыркнула сойка, оценивая. — Куча Дыр. Небось когда сквозь них дует ветер, по всей долине гремит жутковатая музыка. Это стена не остановит не то что нас, но даже самого толстого человека в ми…

Она замолчала, глядя туда, откуда они пришли, и ее глаза округлились. Тэо тоже обернулся, слыша, как Шерон тихо втянула воздух через сжатые зубы.

Он стоял на вершине каменистой гряды, возвышаясь прямо над ними, уперев мощные руки, сжатые в кулаки, себе в бедра, и с каким-то странным любопытством рассматривая их глубоко запавшими темными глазами. У него было угловатое, словно бы вырубленное топором лицо с плоским носом, выпирающими под кожей скулами, мощной челюстью и крепко сжатыми, едва заметными губами. Борода росла глупыми клочками, больше напоминая сизый пух, торчащий на поляне из слишком уж розовой кожи.

Точно такие же волосы виднелись на черепе. Не волосы — одно название.

Тэо, самый высокий из них четверых, едва доставал макушкой ему до колена.

Молчание затягивалось, и Лавиани медленно пошевелила плечами, словно прогоняя наваждение, а затем сделала осторожный шаг назад, нашаривая рукав Шерон, взяв его двумя пальцами, аккуратно, как самую хрупкую вещь на земле, потянула за собой.

— Что происходит? — тихо спросила Бланка, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, пытаясь понять внезапно наступившую зловещую тишину.

Лавиани продолжала отступать к щели в стене, увлекая за собой Шерон, но Тэо остался на месте.

— Мальчик, что ты делаешь? — не разжимая губ, произнесла сойка с окаменевшим лицом.

— Ты ведешь себя так, словно встретила дикого зверя, — ответил он ей, понимая, что все это время гигант не сводит с него глаз. С него и только с него, словно всех остальных не существовало. — А он не зверь.

— Не зверь, — неожиданно произнес гигант, и голос его, невероятно высокий, чистый, такой звонкий и прекрасный, что поверить было нельзя в подобное, рассек тишину, словно острый клинок шелковый платок. — Что ты здесь делаешь, асторэ? Пришел увидеть упадок, что причинил нам? Или вновь решил пробудить тьму? Все закончится так же, как и прежде.

— Я не Вэйрэн.

— Ты асторэ. — Гигант резко подался вперед и ткнул в акробата когтистым пальцем, зло оскалившись, явив миру два ряда ровных острых зубов. Совсем нечеловеческих. — Мы не пойдем за тобой снова!

— Мы? — прошептала Шерон и повторила едва ли не с ужасом: — Мы?!

— Я не призываю идти за мной. — Тэо сам не знал, как ему удается, чтобы его голос звучал спокойно. Под босыми ступнями гиганта лежали камни величиной с добрую корову, и тот мог поднять любой из них, а затем бросить, превратив людей в лепешку. — Мы просто идем через эту землю.

— На север?

— На север.

— Там ничего нет, кроме мертвого камня, горячего пара и теней. Туда никто не ходит.

— Там опасно?

Гигант опустил плечи и расслабил руки, проворчав:

— Я не стану вам помогать. Уходите и не возвращайтесь.

Тэо помедлил, кивнул, дав знак остальным идти к стене.

— Асторэ! — окликнул их хозяин долины. — Кто из великих волшебников сейчас правит в Талорисе? Все так же один из потомков Эрдов?

— Я не знаю этих имен. Да и великих волшебников больше нет.

— Где же они?

— Пали.

— Пали, — эхом произнес гигант. — А таувины?

— Их тоже не осталось, — быстро проронила Лавиани.

— Пали, — снова повторило огромное существо, словно не веря в услышанное. — А предатель?


Друзья переглянулись между собой, не понимая.

— Голиб? — наконец догадалась указывающая.

Массивная голова склонилась:

— Да. Таково его имя среди людей.

— И его больше нет. Мир сильно изменился.

Он стоял, смотрел куда-то за горизонт, и темные глаза показались Тэо печальными. На людей гигант больше не обращал внимания, и когда акробат оказался по другую сторону стены, пробравшись через довольно широкий лаз, до него донеслось единственное слово:

— Пали…





Глава восьмая

БРОДЯГА




О Шестеро! Будьте милостивы к тем, кто смел. К тем, кто отправляется в дорогу, чтобы спасти голодающих в городах, донеся им еду и воду в дни тьмы, когда мы плачем об утраченном Едином королевстве. Спасите их от теней и синих огней. От пожаров и гари, сочащейся с небес. От мэлгов, рыскающих в развалинах прекрасных дворцов волшебников. От лунных людей, охотящихся ради забавы черных сердец. От порождений магии, имен которых не знает никто из нас. От искари, ждущих на пустых трактах. И от жестокосердного Бродяги, что гуляет, где захочет, беря все, что увидит.

Молитва Эпохи Упадка. 32 г. после Катаклизма



Пожалуй, настал первый день, когда Дэйт больше не чувствовал боли.

Ребра перестали напоминать о себе каждую минуту, стоило ему лишь забыться, сделать вдох чуть глубже, чем следовало. Или во сне, когда он поворачивался с бока на бок и почти мгновенно просыпался — из-за ощущения, что кто-то ударил в грудь булавой.

Кости срослись, больше не докучали постоянным нудным и мучительным нытьем.

Отеки сошли с лица еще раньше, заплывшие глаза открылись, он снова мог видеть мир не через узкие щелочки, а синяки, иссиня-черные, стали сперва коричневыми, затем бледно-желтыми и почти полностью исчезли, остался лишь один, под левым глазом.

Нос зажил, кровоподтеки исчезли. Пальцы левой руки наконец-то могли сжиматься в полной мере и, не роняя, крепко удерживать предметы. Дэйт перестал страдать от простреливающих спазмов в предплечье.

Почки достаточно пришли в норму, чтобы не причинять постоянных неудобств, особенно на холоде, и лишь отсутствие пары зубов справа несколько тяготило его. Во всем остальном он перестал ощущать себя стариком, развалиной, мясницкой колодой. Бесполезным существом, о котором приходилось заботиться ежечасно: одевать, раздевать, мыть, смазывать раны, кормить и добывать птицу для бульона в местах пустынных и опасных.

Тусклый зимний свет мягкой кошачьей лапой трогал грязную полупрозрачную тряпку, висевшую на маленьком окошке, таком маленьком, что в него едва можно было бы просунуть голову. В очаге догорал огонь, но нагретые за ночь камни печи все так же щедро одаривали тесную комнатку теплом, а масляная лампа на грубом дощатом столе мягко и слабо мерцала сердцем светлячка.

Дэйт осторожно сел на жесткой лежанке и откинул несколько тяжелых коровьих шкур, служивших ему одеялом. От постели пахло потом и прелым сеном, а в комнате витал аромат сытного гуляша и вяленых яблок.

Протянув руку, Дэйт взял за ручку глиняный кувшин с широким горлышком, с краю отбитым, так, что можно было поранить губы, если быть невнимательным, и напился воды. В горле после долгого сна пересохло, и язык словно бы прилип к нёбу.

Что ему снилось? Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Талорис? Полет на д’эр вин’еме? Кровавый бой на мосту в пещерах или синее пламя во дворце герцога и тени, убивающие солдат?

Беда в том, что ему давно не снился родной край. Лица дочерей. Детство. Хоть что-то светлое.

Дверь маленького лесного домика распахнулась, пропуская человека, принесшего снег на войлочных сапогах, а вместе с ним и стылый дух зимы. Он посмотрел на проснувшегося Дэйта, едва поклонился:

— Утречка доброго, милорд.

За ним появилась женщина, внимательно изучила Дэйта, тоже кивнула, но ничего не сказала, была немой. Оставляя снег на половицах, подхватила тряпку, сняла котелок с углей, поставила на стол. Показала бывшему начальнику охраны герцога, что ему надо поесть, пока не остыло.

— Уходим мы, милорд. Ваш друг только что приехал.

Люди, которые заботились о нем несколько недель, а может быть, и месяцев, здесь, среди глухого леса, вытаскивая с той стороны. Он хотел бы им что-то дать в благодарность, но был нищ, точно бродячий артист. Даже одежда была не его, чего уж говорить о деньгах?

Они как будто прочитали его мысли. Женщина, которую звали Свит, улыбнулась, а ее муж, Кестор, произнес:

— Не беспокойтесь, милорд. Ваш друг был очень щедр. Нет нужды в еще одной плате. Нам пора возвращаться в деревню, к родственникам.

— Спасибо за все.

Они снова поклонились, принимая столь простую благодарность с достоинством людей, которые знали, что хорошо выполнили дело, которое им поручили, а затем вышли. Свит, прежде чем навсегда исчезнуть из жизни Дэйта, еще раз ткнула пальцем в котелок.

Он посидел с десяток секунд, слушая, как скрипит снег и отдаляется звук шагов.

Новый гость объявился лишь через час, когда уже полностью рассвело. Едва некто поднялся на крыльцо, воин протянул руку к лежащему на столе уже взведенному арбалету. Времена нынче опасные, а по лесу мог шастать кто угодно.