Белый огонь

Черные поля закончились. Началась выцветшая сухая трава и осенние пейзажи. Как назло, заморосил мелкий противный дождик, и от земли начал подниматься туман.

— Пожалуй, отдала бы пару зубов за лошадь, — проворчала Лавиани. — Нет ничего хуже середины зимы в южных герцогствах. Лучше уж снег, чем такая дрянь.

— Как бы тебе помогла лошадь?

— Я бы во весь опор поскакала в Риону, город, который ненавижу всем сердцем, и была счастлива крыше над головой да сковородке с яичницей.

— Далась тебе столица Треттини.

Пожатие плеч под одеялом едва угадывалось:

— Сойки вообще-то злобные твари. В самом лучшем и правильном смысле этого слова. Мы жестоки и не очень расположены к людям и их бедам. Быть милосердными, сочувствовать — все вредит той задаче, для которой нас создают. Во мне Же какой-то изъян. Возможно, из-за того, что мой учитель не отдал меня Нэ. Учил сам и сам рисовал. Я не знаю, но перед тобой, мальчик, единственная из всего поколения соек (а может, и вовсе единственная), у кого был ребенок. Я заботилась о моем мальчике и прислушивалась к другим. Не всегда, конечно, но чаще, чем это необходимо. Для соек. И мое прошлое не всегда было темным. Я часто жалею об ушедшем. — Ее глаза стали задумчивы. — Прошлое… хм… иногда хочется вернуться туда и остаться. Жаль, что невозможно. Большинство моих хороших дней прошло в Рионе, которые она у меня и отняла. Ненавижу ее.

— На тебя не слишком похоже.

— Чересчур откровенно, попрыгун? — Она говорила с какой-то грустью: — Кажется, я старею и становлюсь излишне болтливой. А может, просто захотелось излить душу. Не обращайте внимания, это пройдет. Ладно… Вернемся в настоящее. Надо идти быстрее.

Шерон, порядком уставшая за целый день пути, слабо кивнула, понимая, что до сумерек еще несколько часов и останавливаться сейчас неразумно. Как и жаловаться. Тэо, от которого не укрылось ее состояние, сказал Лавиани:

— Иди вперед, мы сразу за тобой. Встретимся к ночи. Как раз подберешь подходящее место для сна.

Сойка приподняла одну бровь, но не стала спорить, лишь произнесла с некоторым сомнением:

— Могу ли я оставить вас одних? Не то чтобы я была заботливой наседкой, но меня страшно раздражает, что у вас почти нет оружия.

Она-то была вооружена так, словно собиралась на войну. Излюбленный нож за поясом, тут же широкий фальчион в старых потертых ножнах. Несколько метательных клинков за спиной, а еще небольшой охотничий лук и три (все, что нашла на корабле в одном из ящиков) стрелы с широкими наконечниками. Ими убить можно было не только оленя.

Тэо с улыбкой похлопал по кинжалу, который ему отдала Шерон:

— Надеюсь, до этого не дойдет.

— Одна зубочистка на двоих. — Губы Лавиани скривились, словно ей предложили закусить могильными червями. — Мне было бы спокойнее, если бы у тебя остался старый клинок, девочка.

Теперь настала очередь указывающей похлопать себя по крохотной сумочке, одной из многих, висевших на ее широком поясе:

— У меня есть новый.

Вновь ответом стала гримаса неудовольствия.

— Ты перестала заниматься фехтованием. Разумеется, скажешь, что теперь такой великой темной чародейке это ни к чему и ты будешь пугать врагов белесыми глазищами. Но лучше иметь в рукаве не один козырь, а несколько.

— Не спорю. Давай начнем этим же вечером.

— Ага, — буркнула сойка. — Если ты не рухнешь и не заснешь. Ладно. Идите осторожно, а если что-то пойдет не так… — Она оглядела их с ног до головы. — Ну, всплакну по вам в качестве одолжения. Акробат может драться лютней, раз уж она вам настолько дорога, что вы тащите ее через половину мира.

Лютня Велины, погибшей у Мокрого Камня, самым невероятным образом пережила рейд мэлгов, сплав по Бренну, поход сквозь дебри леса эйва, Кариф, Эльват, путешествие через пустыню и море. На ней не играли, но, несмотря на неудовольствие Лавиани, несли в надежном чехле непонятно куда и непонятно зачем.

Сойка ушла, быстро исчезнув за стеной ледяной мороси и сизого тумана. Тео и Шерон двинулись за ней.

Они шагали на север, среди безрадостных пустошей, по высокой, мочившей штанины траве, пускай пожухлой, но остававшейся острой, так и норовившей порезать руки, стоило лишь проявить неосторожность.

В рощах, где туман цеплялся за ветви, застревал меж корней, щекотал щеки и шею, властвовала такая тишина, что их шаги и дыхание казались совершенно чужеродными в этом безрадостном месте. Ботинки тонули в гнилых охряно-коричневых листьях, оскальзывались, чавкали грязью, стоило лишь спуститься к ручью.

Откуда-то издали донесся крик кукушки, робкий и неуверенный. И стих, больше уже не повторяясь.

Стоило покинуть рощу, как налетел ледяной ветер. Он волновал море травы, пригибая ее к земле, и бросал сырость прямо в лицо, столь же щедро, как делится монетами со своим кошельком богатый торговец.

— Белые флаги, — прошептала Шерон после того, как они не говорили ничего друг другу больше часа.

— Что? — покосился на нее Тэо.

Она поняла, что сказала это вслух и повторила с некоторым сомнением, словно до сих пор не была уверена в том, что видела:

— Белые флаги. У Вэйрэна в Битве Теней был белый стяг. Всегда говорили о темных знаменах, но он и его сторонники предпочитали белое. А черные полотнища были у противоположной стороны. У Шестерых.

— Черный людям понятнее. Тьма. Зло. Поэтому проигравшим выдали именно такой цвет. Так лучше для истории.

— Но не для понимания ее. Не для того, чтобы узнать истинные причины всего.

— Все, что ты говоришь, лишь домыслы. Ты не можешь знать.

Белые глаза посмотрели на него.


— Я знаю. — Рука коснулась браслета. — Он знает. И показал мне.

Шерон рассказала о том, что видела, когда упала за борт. О мертвых, о бледных равнинах Даула, о Шестерых и битве. О крови, смерти и разбитых надеждах. И ранах, которые до сих пор остались в мире.

Тэо молчал.

— Ты не выскажешь сомнений? — наконец спросила указывающая.

— В реальности увиденного тобой? Нет. Я верю в твой рассказ. Хотел бы я знать, о чем говорила Мерк с братом.

Шерон думала о том же уже не раз, но подозревала, что эта часть истории никогда не всплывет из прошлого.

— Ты ведь ощущаешь ее? Статуэтку?

— Да. Лавиани ведет нас в правильном направлении. Не вижу причин вмешиваться.

Она тихонько рассмеялась.

Холодало, и указывающая, спрятав пальцы в рукавах, произнесла, словно прежнего разговора и не было:

— Я всегда думала, что в Треттини гораздо теплее. Даже зимой.

— Так и есть, — согласился Тэо. — В Рионе в это время даже цветут апельсины, если год удачный. Но в этом месте правила, возможно, иные.

— По мне, пусть уж лучше не жарко, но никакой тьмы из старых легенд.

— Мне кажется, ее давно здесь нет. Выветрилась, как и на Талорисе.

— Там она была, — напомнила ему Шерон. — Мэлги. И Голиб. И шаутт, что ждал нас во дворце Скованного.

Ему пришлось признать ее слова, чуть склонить голову с темными волосами, намокшими и липшими ко лбу.

— Говорят, раньше здесь стояло много городов. Не только Аркус. И другие. Ничего не осталось. Ни домов, ни дорог. Даже камни поглотила земля.

— Все уходит. Все умирает. — Она устало повела плечами, подумала, чувствуя, как лямка походной сумки впивается в тело, перевесила сумку.

Одежда впитывала морось, овечья безрукавка начинала пахнуть все сильнее, голод медленно ворочался в желудке, то и дело поднимая голову. Не тот голод тзамас, а обычный, человеческий. На корабле почти не осталось припасов, и то, что они взяли с собой, приходилось экономить, потому что непонятно, как долго им придется идти, пока они не найдут еду.

Тэо видел, что путь утомил указывающую — они шли без остановки уже несколько часов, и она двигалась вперед, опустив голову, монотонно переставляя ноги в испачканных ботинках и штанах, по колено заляпанных грязью. Он взял ее под руку и, отвечая на взгляд белых глаз, взгляд странный, который невозможно прочесть, произнес беспечным тоном:

— Помогу тебе. Так нам обоим будет легче.

Шерон негромко рассмеялась, понимая, что ему-то волочить ее за собой будет уж точно менее легко, чем если бы он шел без нее.

Еще час под усиливающимся промозглым дождем, в тускнеющем дневном свете, по дороге, которой не было, привел их к холмам. Угрожающим, голым, казавшимся совершенно потерянными в наступающих сумерках. Словно они были единственной существующей в мире опорой, островком надежности, а за ними, куда ни кинь взгляд, лишь туман, дождь да расползающийся мрак.

— У тебя кровь течет из-под рукава, — негромко сказал Тэо.

Его глаза в скудном свете казались волчьими и непохожими на человеческие. Впрочем, Шерон знала, как выглядит сама, и предполагала, что она бы выиграла конкурс на самый ужасный взгляд среди всех в герцогствах, уступив разве что шаутту.

— Не обращай внимания. — Она стерла темную дорожку с запястья, потрясла рукой, понимая, что на несколько часов забыла о том, что браслет там, под рубашкой.

— Носить его больно?

Она нахмурилась, подбирая слова:

— Подобное нельзя назвать болью. Это как… — В голове было слишком много образов, и тихий шепот, ласковый и мягкий, не делал ее задачу проще. — Как вернуться домой после долгой зимней дороги через холмы. Ты замерз, устал, несчастен, одежда промокла от пота, натирает кожу. Пальцев уже не чувствуешь. Льдинки вьюги иссекли щеки и лоб. Горло дерет, тяжело восстановить дыхание. Мышцы ноют, плечи болят, спину выламывает, ноги словно в стальных ботинках, с трудом идешь. Ты едва жив. Едва стоишь. Едва не теряешь сознание от усталости, и всего лишь шаг отделяет тебя от того, чтобы упасть. Зарыться лицом в снег и уснуть. Ты знаешь, что уже не проснешься, и лишь это дает какие-то силы. И вот ты переступаешь порог своего дома. Старого, надежного, вырастившего тебя, помнившего твоего отца и деда. Здесь все знакомо, все удобно, все твое. Уютно, тепло, надежно. Крепкие двери, если уж на то пошло. Тебя ждет горячая ванна, вкусный ужин, мягкая постель. И помощь. Вся, какую ты захочешь от тех, кто живет под этой крышей… Он дает умиротворение, веру в собственные возможности, как будто я обрела давно потерянную часть себя, самую важную. Словно раньше не жила, а существовала вот в этом. — Она обвела рукой безрадостную местность, сизую от дождя и тумана.

— То есть если ты снимешь его… — Акробат не стал продолжать.

— Я сниму! — резко произнесла Шерон, в первую очередь убеждая себя, а не его. — Но не сейчас.

— Кровь не останавливается, — напомнил он, вновь показывая на появившиеся капли. — Ты ослабнешь.

— Я куда сильнее ослабну, если расстегну его. — Шерон коснулась кончиком языка внутренней поверхности щеки, там, где она прокусила ее несколько раз, поднимая и управляя мертвыми. Таким облегчением было отпустить их, заставить вновь скрыться под водой, вернуть им благословенный сон, перестать ощущать их боль, ненависть и голод.

Что скажет Мильвио, когда увидит ее? Что скажет, когда узнает, что она умеет делать?

Что… сделала.

Слабый запах дыма, к которому через мгновение присоединился аромат зажаренного на огне мяса, заставил ее желудок заурчать. Они с Тэо переглянулись, и акробат произнес:

— Это может быть кто угодно.

— Если чужаки, то Лавиани бы не пропустила их.