Апокриф. Давид из Назарета

– Ты более старый, чем я предполагал, иудей, – заявил Пилат.

– А ты более жалок, римлянин. Чего ты хочешь?

– Ты прекрасно это знаешь. Статуя принадлежит императору. Ты ее похитил у него. Так вот, представляя здесь сенат и римский народ, я советую тебе вернуть ее, а не то…

– А не то что? Ты меня убьешь, ты это хотел сказать? Ты уже как-то пытался это сделать, но у тебя ничего не вышло.

– Если тебе наплевать на собственную жизнь, подумай о ваших женщинах и детях. Я пришел поговорить с тобой как солдат с солдатом и предоставить тебе шанс спасти своих людей.

– Я не солдат, – с презрением ответил ему Варавва. – Я – гнев того самого Бога, который заставил расступиться Красное море, чтобы спасся наш народ, который превращал в прах целые города!

Пилат тяжело вздохнул. Непросто ему будет образумить этого фанатика. И тем не менее он сохранил самообладание, оперся спиной о скалу и, рассматривая римский лагерь, промолвил:

– Мы заберем у вас статую, ты это знаешь. Вас там, наверху, всего лишь три сотни. А внизу свыше трех тысяч солдат. Максимум через два дня наши осадные башни будут у стен крепости, а наши катапульты превратят их в прах, несмотря на гнев твоего Бога! После того как я пойду на приступ, погибнут сотни твоих собратьев.

– Они знают, за что погибнут, в отличие от твоих людей. Тот, кто воюет за деньги, боится умереть. А того, кто сражается за Бога, смерть не пугает.

– Я воюю не за деньги, а за pax romana. До нашего прихода Палестина беспрерывно вела войны с соседними государствами. Чем бы все ни закончилось на Гаризиме, мы будем делать все, чтобы процветала эта провинция. Поэтому я тебя заклинаю: сложи оружие!

Варавва улыбнулся и прислонился спиной к скале возле Пилата. Первые лучи солнца уже озаряли небо. При виде того, как римляне готовились к осаде, захватывало дух.

– Какой ты, римлянин, смешной! – Разбойник хмыкнул. – Ты утверждаешь, что спасешь нам жизни своим pax romana, а спасены ли иудеи, работающие в ваших каменоломнях? Или те, кого вы сделали гладиаторами? Я прочувствовал ваше «спасение», когда был прикован к веслу на галере. Вы такой мир нам предлагаете? Если ты и в самом деле хочешь, чтобы я сложил оружие, римлянин, тогда верни нам нашу Землю обетованную и избавь нас от… непрошеных «посетителей».

– Это не в моей власти, иудей, тебе это известно. Но в твоей власти не допустить этой резни. Ты приносишь в жертву людские жизни ради гиблого дела.

– Ты не отсюда родом, римлянин, так что тебе этого не понять.

– А мне не нужно ничего понимать, иудей. Я пришел сюда не для того, чтобы вести с тобой переговоры. Рим не ведет переговоры с разбойниками. Я пришел сказать тебе в лицо, что, если вы не сдадитесь, вы все будете уничтожены. Вы недостаточно дисциплинированы, чтобы противостоять Риму, но вас достаточно много, чтобы между вами не прекращались распри. Сделай доброе дело – избавь этих людей от верной смерти. Ваша Земля обетованная и так уже похожа на кладбище. Я устал истреблять вас.

– Тогда сделай доброе дело себе во благо – возвращайся туда, откуда пришел. Сколько наемников в твоей армии готовы умереть за сделанную из золота статую, к которой они даже не прикоснутся? Сколько найдется таких добровольцев? Разве римская дисциплина сильнее иудейской веры? Разве может идол противостоять Богу?

У Пилата исчерпались аргументы. Он был готов столкнуть своего собеседника в пропасть, однако, скрыв свое замешательство за улыбкой, лишь сказал:

– Ты неплохо выкручиваешься для человека, не умеющего читать.

– В книгах можно прочесть лишь о прошлом. Настоящее можно прочесть по лицам. А порой даже будущее, и даже твое. Ты и в самом деле хочешь умереть вдали от родных мест за какой-то кусок металла?

– Я – солдат, а солдат должен выполнять приказы.

– Тогда атакуй нас, солдат. Или попытайся заморить нас голодом. У нас здесь достаточно продовольствия и воды, чтобы продержаться два года. Это долгий срок для тех, кто ни во что не верит, и кто знает, возможно, через два года будет уже другой император. Или вообще никакого не будет?

Лицо Пилата стало мертвенно-бледным, когда он представил такую перспективу. Империя – это все, что у него оставалось.

Варавва повернулся к нему спиной и двинулся в обратный путь. Пилат его окликнул:

– Как тебе удалось поднять статую наверх?

– С помощью обыкновенной подъемной машины, – ответил тот, не замедляя шаг. – Которую мы, конечно же, уничтожили.

– Я прикажу тебя распять головой вниз! – крикнул ему вдогонку Пилат, теряя самообладание.

Варавва остановился и повернулся к нему с улыбкой:

– Это будет самое меньшее, чем я обязан Иешуа из Назарета.

И он ушел, провожаемый изумленным взглядом прокуратора.





56




Иерусалим, Иудея

Обращение Савла вызвало недоумение в синедрионе. А новость о его возвращении в столицу была воспринята священниками как провокация. Когда назаряне обращали иудеев в свою веру, это было еще не так страшно, но обращение их главного преследователя могло быть истолковано как доказательство могущества Иешуа.

Старейшина Ханаан, выполнявший обязанности Каифы в его отсутствие, собрал чрезвычайное заседание, не дожидаясь утра. На этом заседании Савл был обвинен в убийстве Иосифа Аримафейского и членов его семьи. В ожидании возвращения Пилата, который должен был утвердить смертный приговор, охране Храма было приказано разыскать их бывшего начальника и арестовать его. Выполнить эту задачу было особенно сложно в Пасхальную неделю, когда за счет паломников население Иерусалима увеличилось в четыре раза.

Савл с Иудой растворились в этом людском море, где их непросто было узнать. В самом деле, невозможно было проверить всех проходящих через ворота города, когда они валили толпами. Спускаясь при свете факелов по извилистым тропинкам, ведущим к Южному тракту, Савл заразился настроением толпы, поющей псалмы. Он был на вершине блаженства.


Когда стали наконец-то видны высокие стены Святого города, солнце уже поднималось над башней Антония и новообращенный не смог сдержать слезы. Он уехал из столицы преисполненный ненависти и злости, а теперь его душа была полна милосердия и сострадания. Но хотя Бог и простил ему грехи, Савл знал, что получить прощение людей будет гораздо труднее. А встреча с Одиннадцатью апостолами, которую он лелеял в мечтах, вызывала у него трепет и волнение. Им вместе предстояло столько всего совершить! Но помимо этого нужно было, чтобы Ловец человеков согласился отпустить ему грехи.

Встреча должна была состояться в квартале ессеев, на горе Сион.

– Подожди меня здесь, – попросил его Иуда. – Будет лучше, если сначала я поговорю с ними.

Савл согласился с этим и провожал его взглядом, пока тот поднимался по лестнице. Он глубоко вздохнул, чтобы снять внутреннее напряжение, и повернулся спиной к дому. Он не мог оторвать взгляд от открывающегося с горы Сион великолепного вида на бурлящий Святой город.

Массивная балка поддерживала потолок просторного помещения, в котором в нескольких подсвечниках горели свечи. Их свет время от времени освещал лица апостолов, собравшихся на первом этаже, а их изогнутые тени танцевали на потрескавшихся стенах. Они слушали, как проклятый ученик страстно защищал раскаявшегося:

– Не судите его по делам, совершенным в прошлом, – увещевал апостолов Иуда. – Я слышал, как он проповедовал, теперь это совсем другой человек!

– Никто не может измениться до такой степени, – возразил невысокий коренастый человек лет сорока.

– И это говоришь ты, Матфей? Тот, кто собирал подати для Рима в Капернауме? Подати, увеличенные вдвое или даже втрое, ты выколачивал из своих собратьев и тратил на оргии. Разве ты не изменился после общения с Иешуа?

Раздался смех, и Матфей потупил взгляд. Такому доводу трудно было что-либо противопоставить, как ему, так и остальным, поскольку всем было в чем каяться перед крещением.

– Разве не у каждого из вас были прегрешения? – продолжал Иуда. – Разве не у каждого было право на обращение? Почему же тогда вы отказываете ему в этом праве? Его разыскивает охрана Храма. Уже одно это является подтверждением моих слов, не так ли?

Апостолы повернулись к Иакову, который тоже высказал свои сомнения:

– Почему Учитель выбрал в качестве проповедника своего учения человека, который осудил его и преследовал его учеников?

– Потому что Иешуа никогда ничего не делал так, как все остальные. Я лишь прошу вас встретиться с ним и составить о нем свое мнение. Вы не узнаете его. У него изменилась даже манера выражать свои мысли. Иешуа явился ему на пути в Дамаск, Савл ослеп на три дня. Три дня он пребывал во тьме и боролся с самим собой и в конце концов раскаялся. Теперь он видит.

– Он-то видит, а вот видишь ли ты? Я в этом сомневаюсь, – заявил Петр, входя в помещение, где собрались апостолы. – Неужели его добродетельное поведение затмило твой ум?

– Как раз я вижу, Петр! И я был свидетелем его поступков. Он окрестил двести неофитов в Дамаске. Святой Дух говорит его устами!

Обеспокоенный услышанным, так как понимал, что это подразумевает, Ловец человеков задал вопрос:

– Так ты его крестил?

– Он хотел принять Иешуа, – ответил Иуда, оправдываясь. – Как же я мог ему в этом отказать?

Тогда Петр закрыл глаза и вздохнул, затем положил левую руку на его левое плечо и сказал:

– Человек, которого ты крестил, убил Марию, Шимона, десятки наших собратьев и, возможно, даже сына нашего Учителя. И этого не изменишь, Иуда.

– Если Бог не решит по-другому! Разве ты не веришь, что Тот, кто делает слепых зрячими, а глухих слышащими, может излечить и глухоту сердца, и слепоту души? Я ручаюсь за…

– Он не может быть одним из нас, – перебивая его, спокойно произнес Ловец человеков.

Иуда недоуменно посмотрел на Петра, потом окинул взглядом остальных апостолов, стараясь найти у них поддержку, но безуспешно. Тогда он снова бросился в наступление, на этот раз более резко:

– Скажи на милость, кто мы такие, чтобы препятствовать человеку, желающему обрести спасение?

Петр молча смотрел на Иуду, ему нечего было на это сказать.

– Согласись, по крайней мере, встретиться с ним, – продолжал Искариот, – и если он тебя не убедит, я подчинюсь твоему решению.

Петр посмотрел на Иакова, тот одобрительно кивнул.

– Хорошо, – сказал Ловец человеков. – Но, если мои собратья не будут возражать, я желаю поговорить с ним с глазу на глаз.

Вокруг дубового стола с пасхальной едой стояли плетеные кушетки. Сидящий на одной из них Савл ожидал прихода главного апостола, как осужденный ждет исполнения приговора.

– Именно в этой трапезной была последняя наша вечеря, – сообщил Петр, входя в комнату. – Он знал, что его час пробил. А теперь наш?

– О чем ты говоришь? – удивился Савл.

– О той миссии, которую тебе поручил Пилат. Вы ведь поделили с ним роли, не так ли? В то время как он уничтожает иудейские секты на Гаризиме, ты занимаешься назарянами.

– Если в сказанном тобою есть хотя бы крупица истины, почему же тогда я вас не арестовываю?

– Потому что ты узнаешь о нас больше, собрав нас всех вместе, а не пытая нас.

Слово «пытая» пробудило болезненные воспоминания у Савла о том зле, которое он совершал в прошлом. Он печально улыбнулся, подумав о том, как непросто ему будет заставить других поверить в то, что он настолько изменился. Ведь даже если грешник и раскаялся и переродился, его грехи останутся в сознании тех, кто стал его жертвами.

– Я покончил с ложью, Петр, – признался Савл. – У меня больше нет тайн, ни от тебя, ни от кого бы то ни было. Спрашивай меня обо всем, что ты хочешь узнать, и я тебе отвечу. Может быть, тогда ты поймешь, брат мой, что напрасно осуждаешь меня.

– Ты – кто угодно, только не брат мне, – запротестовал Ловец человеков.

После этого он сел за стол напротив Савла и начал расспрашивать его: