Апокриф. Давид из Назарета

Шум шагов становился все ближе и внезапно затих. Никанор подумал было, что его мольба услышана Всевышним, но посетители уже стояли перед дверью его камеры. Клацанье замка заставило его вздрогнуть. Несчастный вжался в покрытую влагой стену, вспугнув крыс, которых здесь было более чем достаточно. В темницу вошли двое. Ослепленный на мгновение ярким светом факела, Никанор поднял руки в оковах, закрывая глаза, привыкшие к постоянной темноте, и задрожал, признав в одном из них своего истязателя.

Савл поставил перед ним табурет и положил на него кожаную сумку. Торжественно раскрывая ее, он вкрадчиво поинтересовался:

– А известно ли тебе, друг мой, что боль, которую испытывает человек, когда ему вырывают зуб, сравнима с болью, переносимой при родах?

Никанор почувствовал, как при виде хирургических инструментов, которые выложил палач, его захлестывает панический страх. Охранник Храма поднял глаза на свою жертву и, улыбаясь, продолжил:

– Беременная женщина вынуждена рожать. У нее нет другого выхода. А вот мужчина может избежать ненужных страданий. Кто ваш старший?

– Не знаю, – пробормотал узник. – Я клянусь!

Истязатель кивнул своему телохранителю, и тот стал за спиной Никанора. Рукояткой хлыста он заставил несчастного открыть рот, прижимая при этом его голову к своей груди, чтобы она не двигалась. Савл взял щипцы и, как ни в чем не бывало, спросил:

– Ну, с чего начнем? С резца, клыка или молярного? Я оставляю право выбора за тобой.

Никанор затряс головой и, задыхаясь, что-то промямлил. Охранник нагнулся к нему, прислушиваясь:

– Я тебя не понимаю, ты что, не можешь говорить внятнее?

Но в ответ на его вопрос послышалось лишь что-то нечленораздельное.

– Ну, как знаешь. Видимо, выбор придется делать мне самому.

Щипцы уже приблизились к челюсти, но в этот момент губы несчастного сжались в попытке не допустить их к зубам. Савл отвернул губу и выдернул у истязаемого верхний резец.

Невыносимая боль пронзила Никанора. Никогда ранее он не испытывал подобных мучений. Эхо его стенаний металось под влажными сводами камеры.

– У тебя остается еще тридцать один шанс сказать мне правду, – съехидничал Савл, бросив окровавленный зуб в оловянную чашу. – Но я бы на твоем месте все рассказал немедленно, поскольку страдания твои будут лишь усугубляться.

Палач подал знак своему провожатому отпустить узника, и Никанор плюнул на пол кровью. Слезы выступили у него на глазах.

– Нам обоим есть чем заняться, тебе не кажется? Ты должен проповедовать, а я – преследовать инакомыслящих. Так может быть, ты прекратишь заставлять нас обоих терять время? Тебе достаточно назвать имя того «избранного ученика», которого так любил Иешуа. Назови мне его, и я отпущу тебя на свободу.

– Не в твоей власти меня освободить, собачий ты сын! Ты можешь лишь истязать меня.

– Что-то у тебя дикция подпортилась, тебе не кажется? – иронично отозвался Савл, кивком приказывая охраннику снова схватить узника.

– Ты будешь гореть в аду, и вместе с тобой эти павианы, которых ты…

Фраза Никанора закончилась воплем. Савл выдернул у него второй резец и не остановился на этом. Теперь он вырывал зубы без всякого предупреждения, порой даже вместе с кусками десен. Выносить подобную боль было невозможно.

– Ну что? – поинтересовался палач, потряхивая чашей с обломками вырванных зубов. – Я лишил тебя возможности улыбаться, но у тебя еще осталось чем жевать. Так кто же предводитель назарян? Тот ли это, кто зовется Ловцом человеков[9], или есть кто-то главнее его?

Теряя сознание, Никанор опустился на пол.

Если б только мне удалось лишиться чувств! – мечтал он.

Однако Савл предусмотрел это и поднес к носу пленника ароматическую соль. Сознание вернулось к Никанору, и боль сразу же возобновилась, причиняя ему новые страдания.

– Убирайся прочь! – с трудом пробормотал Никанор наполовину беззубым ртом.

– Я бы с удовольствием, поверь мне. Но я не все еще сделал. Итак, хватит валять дурака.

Он повернулся к своему телохранителю и приказал:

– Сходи за ней!

После этого, растирая себе виски, палач обратился к своей жертве:

– Такие фанатики, как ты, мечтают лишь об одном: умереть великомучеником. Поэтому я не доставлю тебе такого удовольствия. Я смогу тебе предложить кое-что получше.

В это время в камеру вернулся его телохранитель, таща за локоть семилетнюю девочку.

– Отец! – сквозь слезы воскликнула она. – Что они с тобой сделали?

Савл поставил ребенка на табурет, прямо перед лицом ее отца. Затем он поднял окровавленные щипцы и, ухмыляясь, несколько раз пощелкал ими.

– С малышкой управиться будет проще, – хмыкнул он, – у нее ведь еще не все зубы выросли.

Палач резко схватил девочку за подбородок и поднял ей голову.

– Нет! – вскрикнул в отчаянии Никанор. – Не делай этого, умоляю тебя!


Савл поднес щипцы ко рту девочки и рыкнул:

– Назови имя «избранного ученика» и место, где его можно будет найти.

– Отпусти ее, и я все тебе скажу.





5




Кумран, Иудейская пустыня

Потерянно глядя перед собой, Мария пыталась прогнать тягостные воспоминания, вызванные появлением римлянина. Как ему удалось их найти? И с какой целью он пришел сюда? Неужели же он снял с себя доспехи центуриона из-за бесславной обязанности охотника за чужими жизнями? Было ли у него особое поручение от Пилата или же ему заплатил синедрион?

Какой-то шум у двери отвлек Марию от этих мыслей и заставил прислушаться.

Кто-то стоял на пороге.

У нее не было необходимости повернуться, чтобы узнать, кто это. Она и ждала, и боялась его прихода.

– Входи, Давид, – едва слышно проговорила она.

Стоя все так же спиной к нему, она вытирала тряпкой руки, надеясь, что сын не задаст ей рокового вопроса.

– Шимон сказал, что в этом году в Иерусалиме на Пасху людей будет втрое больше, – воодушевленно начал юноша.

– Да? Ну что ж, вот тебе еще одна причина остаться дома.

Равнодушный тон матери заставил Давида прямо сказать о своем желании:

– Все мужчины пойдут в Храм, чтобы принести жертву Яхве. А я ведь теперь тоже мужчина. Я уже достиг возраста бар-мицвы[10].

– Все это так, Давид. Ты уже стал мужчиной, но… Иерусалим на данный момент слишком опасен для тебя.

– Рядом с Шимоном мне ничто не угрожает. И потом представится возможность повстречаться с дядей Иаковом.

– Шимон и сам там будет рисковать не меньше твоего.

– Откуда ты знаешь?

Мария сомневалась в необходимости рассказывать ему об этом, поскольку не желала тревожить своего сына, но, если бы благодаря этому он отказался от своих планов, ей следовало бы решиться.

Она повернулась к нему лицом и стала говорить откровенно:

– На прошлой неделе стражники Храма каменовали Стефана, – выпалила она. – А не далее как вчера они расправились с членами одной из наших тайных общин. Они преследуют всех назарян и…

– То есть ты меня никогда не отпустишь. Чего тебе хочется? Чтобы я прятался здесь всю жизнь, в то время как убивают моих собратьев? Пришла пора сбросить ярмо римского владычества!

– И кто же его будет сбрасывать, Давид, ты?

– А почему бы нет? По крайней мере я буду чувствовать, что… что мне есть ради чего жить.

– Мы придем к освобождению не путем насилия, Давид, а молитвой и очищением, как об этом сказано в Законе. Все остальное зависит не от нас, а от воли Господней.

– Неужели ты считаешь, что Богу угодно, чтобы Рим унижал нас? Чтобы его чиновники обирали нас? Ты хочешь сказать, что десятки людей были распяты и их тела догнивают на Голгофе по воле Господней? Если это так, мама, то я буду бороться и с ней тоже.

– Не святотатствуй!

– Истинное святотатство заключается в том, что мы терпим этих поработителей, когда наших сестер продают в рабство, а наших братьев выгоняют на арены сражаться. И все это происходит с одобрения синедриона!

– Я понимаю, ты разочарован, сынок, однако снова проливать кровь – плохое решение.

– Прятаться – тоже. Где бы мы ни находились, нам не избежать встречи с судьбой.

На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Сейчас он задаст ей главный вопрос. Мария была в этом уверена. Будучи больше не в состоянии выдерживать взгляд сына, она снова повернулась к нему спиной.

– Кто он? – спросил Давид.

Женщина подошла к окну, взяла кувшин с лавровым маслом, налила его себе на ладонь и принялась втирать в волосы, по-прежнему всматриваясь в темень. Юноша подошел ближе.