Апокриф. Давид из Назарета

Кочевник спешился и направился к лошади, закрываясь от ветра. Он держал в руках бурдюк и кинжал. На глазах у потрясенного Давида этот человек сел на шею животного, чтобы прекратить его агонию, и сказал то, что обычно говорят в таких случаях:

– Благословен будь Всевышний, освятивший нас своими заповедями и приказавший нам забивать скот.

После этого резким движением он перерезал лошади горло.

Буря сразу же улеглась. Давид удивленно повернулся к мужчине, пытаясь понять, что произошло.

– Здесь нечего понимать, – заметил тот, наполняя свой бурдюк горячей кровью животного.

Давид подошел к нему, качаясь, с трудом передвигая ноги, настолько его истощили голод и жажда. Подойдя к трупу животного, он упал на колени.

– Благодарю тебя, друг, – проговорил он. – Ты спас мне… жизнь.

– Я тебя не спасал, – возразил человек. – Я лишь повиновался. Дух Божий позвал меня, и я откликнулся.

– Я не верю ни в какого Духа Божьего. – Давид вздохнул, пожимая плечами.

– А вот он, по крайней мере, в тебя верит, – сказал кочевник. – Последний раз, когда я тебя видел, ты был еще мальчишкой, одержимым мыслью отправиться в Иерусалим, чтобы праздновать там Пасху. А сейчас ты говоришь, как настоящий мужчина.

Давид замер на месте. Голос этого человека показался ему знакомым, но… это не мог быть…

– Дядя Шимон? – изумился он.

Зелот откинул капюшон, чтобы юноша мог его рассмотреть. Но здравый смысл брал верх над чувствами.

– Нет… это невозможно… Лонгин рассказал мне, что ты умер… что ты сражался с римлянами, наседавшими на тебя со всех сторон, и что…

– Мы с твоей матерью попали в засаду, устроенную Савлом, – перебил его Шимон. – Обращенный пришел нам на помощь. Он убивал своих собратьев ради нас, но… я умер, так и не увидев, чем закончился бой.

Юноша не верил своим глазам.

– Но… если ты умер… как же ты…

Давид прикоснулся к его лицу, чтобы убедиться, что перед ним реальный человек.

– Так это ты, дядя…

– Фома, – улыбаясь, произнес зелот. – Ты веришь, потому что видишь меня? «Блажены те, кто верит, не видя», – говорил мой брат. Умерев, наши близкие не покидают нас, Давид. Они постоянно возле нас. Они ведут нас и дают советы.

– А мама тоже с тобой? Я хочу ее увидеть. Я хочу обнять ее в последний раз. С тех пор как она меня покинула, моя жизнь утратила всякий смысл…

– Она не покинула тебя, Давид. Она возле тебя прямо сейчас. Это не умершие покидают нас, а мы покидаем их, переставая верить в их существование. Однако для того, чтобы их увидеть, достаточно лишь сомкнуть глаза.

Давид зажмурился и стал ждать, когда рассеется тьма.

– Я ее не вижу! – со всхлипом воскликнул он. – Я ее не вижу! Научи меня это делать, дядя Шимон, прошу тебя!

Тогда зелот отложил бурдюк в сторону и, обняв племянника окровавленными руками, стал его поучать:

– Нельзя научиться видеть мертвых, как учатся ходить, Давид. Дух Божий позволил тебе увидеть меня. Ты должен открыть себя для него, прежде чем Зло займет место сомнения в твоем сердце. Зло всегда проникает в пустоту.

Давид вздрогнул при этих словах: он чувствовал себя таким опустошенным!

– Ты знал, что мой отец жив? – осмелился спросить юноша.

– Не при жизни, но… меня не огорчает то, что от меня это скрывали. Твои мать и отец знали, что я неудержим. А я всегда знал, что Иешуа не просто мой старший брат. Он не покидал нас, тебе это известно? Он покинул самого себя, свой человеческий облик. Он хотел лишь одного: стать плотником в Назарете, трудиться в мастерской твоего дедушки Иосифа. Но он встретился с Господом в пустыне и открылся ему.

Казалось, эти слова успокоили Давида. Когда Шимон протянул ему бурдюк с горячей кровью лошади, он не осмелился пить из него. Чтобы помочь Давиду преодолеть это неприятие, зелот показал ему пример. Он пил кровь с такой жадностью, что было слышно, как он ее глотает, как она течет по его горлу, и юноша решился взять бурдюк.

– Потихоньку, потихоньку, – советовал ему чей-то голос.

Давид сделал несколько глотков, закашлялся и снова стал пить из бурдюка, на этот раз уже не так жадно. Вскоре жидкость напитала его плоть и он немного взбодрился.

Он лежал на спине, наполовину засыпанный песком. Изнуренный бурей, голодом и жаждой, он, по всей видимости, потерял сознание. Протерев глаза, он увидел своего спасителя. На коленях перед ним стоял не Шимон, а Лонгин.

– А где… Фарах? – пробормотал Давид.

– Я здесь! – отозвалась юная египтянка.

Она сидела возле головы лежащей на боку лошади, которая была жива. Фарах поила ее с ладоней.

Лонгин смел песок с одежды своего подопечного и сказал:

– Я счастлив, что нашел тебя, мой мальчик.


– А я нет, – вздохнул изнеможенный Давид. – Я не пойду… к моему отцу, ты меня слышишь, римлянин? Ты можешь связать меня, если хочешь… но я удеру… при первой же возможности.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказал центурион, склоняя голову.

– Если бы мать была здесь… – продолжал юноша, с трудом ворочая языком, – я бы сказал ей… то же самое. И на этот раз она бы меня услышала… потому что я уже не… «мальчик». Мой отец сделал свой выбор… изгнание. И я должен… его уважать. Люди, которых мы любим, не принадлежат нам… Любить – это значит… давать право выбора.

Лонгин кивнул в знак согласия, впечатленный зрелостью его рассуждений. Похоже, мальчик превратился в мужчину.

– И куда же ты направлялся? – поинтересовалась подошедшая к ним Фарах.

– К себе домой, в Палестину. Я нужен Господу… Для чего? Будет видно.

– Тебя же там ищут, – заметил центурион.

– Моего отца тоже… искали. А он… продолжал выполнять свою миссию.

– Тогда я пойду с тобой, – заявил Лонгин.

– И я тоже, – подхватила Фарах не раздумывая.

– Нет, – категорически запротестовал юноша. – Те, кто меня защищают… расплачиваются за это своей жизнью: моя мать, дядя, бабушка и дедушка… Я не хочу, чтобы и с вами это случилось.

– Это делает тебе честь, Давид. Но нужно, чтобы я был рядом с тобой, следовал за тобой, причем неотступно. И больше не делай так, чтобы мне приходилось за тобой гнаться. Я уважаю твой выбор, а ты должен уважать мой.

– Ты хотел сказать наш, – уточнила Фарах, как бы невзначай опираясь на плечо трибуна.

Давид посмотрел на них и понял, что переубеждать их напрасный труд. Тогда он, с трудом поднявшись и глядя центуриону в глаза, заявил:

– Но с одним условием… Ты будешь называть меня Давидом.

Трибун улыбнулся и протянул ему руку:

– По-римски, Давид.

– По-римски, Лонгин.

И под взглядом растроганной Фарах они пожали друг другу руки выше запястья, как это принято у легионеров.





46




Дамаск, Сирия

У него было такое ощущение, будто он всю жизнь прожил в темноте.

Раскрой глаза, – шептал ему чей-то голос из тьмы, но, несмотря на все потуги, ему так и не удалось разлепить веки. Их словно склеила вызывающая зуд пленка, которая уже стала расползаться по всему лицу. Савл пытался содрать ее, но от этого она лишь расползалась все дальше и дальше.

– Я больше не прикоснусь к ней, – пообещал он, все же касаясь ее.

Этот зуд доставлял ему больше страданий, чем отсутствие света.

Буря, бушевавшая, когда он ехал в Дамаск, сделала его слепым, она словно въелась в его глаза, не позволяя видеть. Тысячи песчинок забились ему под веки, и при каждом моргании возникала такая боль, как если бы веки были из наждака. Первое время из его глаз лились кровавые слезы. Потом кровь свернулась, погрузив глаза в черноту, как будто в траур. Время от времени возникали светлые пятна, они парили вокруг него, словно призраки, явившиеся требовать расплаты. Они походили на назарян, которых он подвергал пыткам. И только их страдания ему было позволено видеть.

Как долго он еще будет слеп, чтобы раскаяться?

Угрызения совести наверняка начнут терзать его, когда придет время покинуть этот мир. Это всегда происходит в такой момент.

А если они не начнутся? – прошептал тот же голос из окружавшей его тьмы.

Откуда берется этот шепот? Неужели это то, что называют совестью?

Лишенный возможности видеть, Савл не имел ни малейшего представления о том, в каком месте он находится и как много времени здесь провел. В этой его темнице не было ни потолка, ни стен, ни двери, один лишь соломенный тюфяк он мог осязать.

Внезапно смерть показалась ему единственным выходом из создавшегося положения.

У мертвых глаза открыты, – подтрунивал над ним голос. – Чего же ты не откроешь свои?

– Я не сумею этого сделать, – запротестовал он. – Не сумею.