Акулы из стали. Ноябрь

– Ох, батюшки, да неужели у Леночки наконец приличный жених! Зинаида Степановна, мама.

– Анатолий, можно просто Толик. Очень приятно.

– Так что, Толик, давно ли вы с Леной знакомы?

– Э… ну да. Дня три уже.

– А, так это она про вас говорила, когда в субботу с танцев пришла?

– Надеюсь. А что говорила?

– Ну Толик, ну это секрет же, не могу же я против собственной дочери выступать и вам помогать ее охмурять! Надеюсь, вы поняли намек.

– Надеюсь. Понял так, что шансы есть.

– Вот до чего же я люблю умных молодых людей! А вот и Леночка. До свидания, Толик, приятно было познакомиться.

– Да, слушаю!

– Привет, Лена, это Толик.

– Привет, Толик.

И тут же стало неловко, хоть маму Лены обратно к телефону зови: с ней-то разговор как-то сам собой склеился. Хотел же заранее придумать, о чем говорить. Вот чего не придумал? Ладно, буду банально.

– Как дела, Лена?

– Нормально. У тебя?

– Тоже ничего. Я скучал.



Блядь, вот откуда это взялось? С другой стороны, не скажешь же, что облизывался, вспоминая про грудь, бедра, ноги и живот, и стоял к месту и не к месту хуй… Скучал – нормальный синоним всему этому, да.



– Правда?

– Да. Когда мы сможем увидеться?

– А ты когда можешь? У вас же там что, как? Когда хочешь отпускают?

– Нет, что ты, когда увольнение разрешено только. Давай попробуем в субботу?

– В субботу? – Лена явно замялась. – Не знаю даже, а впрочем, давай в субботу, да.

– Я тогда позвоню тебе в пятницу, ладно? И договоримся?

– Да… можешь и не только в пятницу, Толик. У нас же с тобой начинается роман, я так понимаю. Можно и чаще звонить.



Толик почувствовал, как загорелись его уши и краска потекла с них дальше на шею и щеки, хотя и до того стеснялся тоже и чувствовал, что краснеет.

– Надеюсь, что начинается. Лена, слушай, тут очередь. Ты прости, но мне пора.

– Хорошо, Толик, и не надо все время извиняться. Красивые мужчины не должны оправдываться. Так мой папа говорит – в основном о себе, конечно. Но можно же и обобщить это правило. Пока, жду звонка.



В класс Толик сразу не пошел, обождал у окна, пока перестанут пылать уши. А то начнется, как всегда, а хвалиться-то пока и нечем. Можно и выдумать, но вдруг и так все получится.



До пятницы позвонить у Толика не вышло. Мало того, к пятнице нарисовался и наряд на субботу. Но увидеть Лену хотелось, и они договорились встретиться в субботу утром. А можно я возьму с собой собаку, уточнила Лена. И нет, это не потому что я тебя боюсь, просто он любит гулять по Херсонесу. Ты же не против, чтоб мы там встретились, вот и хорошо. Да, ничего страшного, если опоздаешь, не забивай себе этим голову, не сильно-то я и принцесса, чтоб не подождать тебя. Тем более, что буду с Конем. Нет, не с собакой и конем, а это собаку нашу так зовут – Конь. Ласковое имя, а полное никто выговорить не может. И давай еще кое о чем сразу договоримся. Ну можешь пугаться, если хочешь, но я о том лишь, что цветов мне не таскай. Я их не люблю, а делать вид, что люблю и мне приятно, тоже не люблю, поэтому так, да? Ну и отлично! До завтра!



Пес и правда был похож на коня – внешне немного не дотягивал, но по характеру точно конь, а не ньюфаундленд. Всю недолгую прогулку сначала Лена, а потом уже и Толик, взяв на себя обязанности мужчины, в основном говорили прохожим: «Не бойтесь, он не кусается». Но вообще время шло хорошо, а оттого казалось, что еще быстрее. Вокруг вовсю бушевала весна, почти лето, все было зеленым и теплым, что на вид, что на ощупь. А рядом шла красивая девушка, иногда даже удавалось держать ее за руку, и когда было уже пора расставаться, Толик говорил, что нет, не пора еще и никуда он не опаздывает, хотя опаздывал отчаянно. И в итоге несся потом, что на троллейбус, что на катер, бегом и ленточки от бескозырки, которую он держал в руке, хлопали друг о друга, и патруль на Графской понимающе отвернулся в сторону – тоже были моряки. Из другого училища, правда, но вражда двух этих севастопольских училищ никогда не доходила до самого главного: не становилась настоящей, не искала для себя повода, а оставалась шуточной, традиционной и на шутках же и останавливалась. То есть подменить флаг сапогами на главном флагштоке училища имени Нахимова можно было, а вот остановить в городе за хождение без головного убора – нет. Особенно когда человек бежит с тревожными глазами и явно опаздывает.




Так целый рабочий день и прослонялся Толик по кораблю, не пойми чем занимаясь. Но чем-то занимался и, помимо воспоминаний, умудрился даже порвать штаны на РБ и набить шишку на макушке.

После трех на второй палубе восьмого отсека уютно запахло сауной и помощник бухтел, что заебали, не дадут спокойно поработать и нет бы дождаться, когда начальство убудет с борта, а потом уже устраивать свои вакханалии… На что ему ответили доктора, что вполне себе они и дождались: все начальство уже покинуло борт, а для утешения на тебе полстакана спирта. Но нет, ждать мы тебе не будем, а начнем в условленное время, приходи позже из своего штаба и присоединяйся. Наши двери для тебя всегда открыты, когда не закрыты.

Толик заглянул в зону отдыха уточнить форму одежды, и ему сказали – ну ты дурак, праздник же, понятно, что в кремовых рубашках! Сначала в сауну: паримся, моемся, а потом за стол и торжественная часть с возлияниями, все по науке!



– А откуда так вкусно пахнет жареной картошкой?

– Толян, ты уже клюкнул, что ли? Ну понятно же, что оттуда, где она жарится!

– А, вот эта вот железная коробка военной наружности – это печка у вас?

– Хуечка, Толик! Это стерилизатор для хирургических инструментов! Но картошка в нем жарится очень даже зачетно! Давай, общий сбор через пятнадцать минут!



Покурю, подумал Толик, а то когда потом наверх вылезешь еще. Наверху было пусто, и Толик удивился даже, как просто почувствовать себя одиноким – вот только что говорил с людьми, а посмотри вокруг, в темноту, в белый туман, ползущий с моря, в глаза фонарей и на дым от сигареты – и все, начинает щемить от того, что вокруг никого. Только снег, холод, туман и ты и легко веришь, что так может быть всегда. По сути, так всегда и есть, иногда только кто-то вмешивается в твое одиночество и зачем-то отодвигает его на второй план, будто оно не вернется тут же, стоит только отвернуться. Закашлял верхний вахтенный внизу, и Толик даже вздрогнул от неожиданности – одиночество осталось, но он теперь в нем был уже не один.

– На правах старшего! – Механик поднял рюмку. – Без трусов к столу не лезть! В остальном – не маленькие, все знаете! Ну, за Толика!

– А тост? – удивился Антон.

– Дык я же сказал: «за Толика!»

– Ну, емко так, да. Товарищи, напоминаю, что медицина, в нашем с Александром лице, только один тост разрешает до парилки!



Выпили, занюхали и пошли париться – вроде никого особо и не звали, а людей собралось порядочно и все в парилку одним заходом не вмещались, поэтому сначала парились быстро, просто гнали пот, а потом уже, пока одна часть лежала в креслах-качалках, другая сидела нормально, не торопясь.

– Эх, не хватает чего-то, да? – стирал пот со лба Андрей.

– Да понятно чего, – согласился Антон, – падших женщин. Или не падших, но согласных разок упасть с нами в сауне.

– О, – Андрей оживился, – Толян, а помнишь ту историю с проституткой на КПП?

– А ну-ка, ну-ка, – оживился и механик, – потешьте слух!

– Да там чо особого… – Толик пересел на полку ниже. – Не, ну хорошая история была, да.

– Ну так давай, – Антон легонько пнул Толика ногой в спину, – трави помалу.

– У нашего с Андрюхой однокашника, Витька, умерла бабушка в Москве.

– Нормальное начало!

– Ну да. Ну и Витька она любила больно, хрен знает за что, но факт и отписала ему свою квартиру.

– В Москве?

– Ага. Чуть не в центре. Витек сдал ее через знакомых, и ему передали первую сумму за съем. Чот не помню уже, но какие-то немереные деньжища по тем временам, да еще и в Севастополе. И Витя такой: ну чо, Толян, поможешь потратить? Ну, сссс, конечно, русские же на войне своих не бросают! А как их потратить-то в таком количестве? На что? Ну мы с пятницы в увал с ним сквозной до понедельника, и что? В пятницу в баню, девочки, коньяк, все дела, в субботу с утра в кино, на «Луну-44». Потом на дискотеку модную какую-то, в гостиницу, потом в «Барсук»…

– Бар сук?

– Нет, «Барсук». Ну да, в народе он так и назывался, как ты говоришь. А деньги-то все и не кончаются! Ну и воскресенье – алкоголь уже не лезет, а лезет грусть, что завтра опять на учебу и конец веселой жизни. А казалось ведь, что только денег-то для чего-то этакого и не хватает, а вот они – деньги, а все равно этакого-то и нет! Ну и поперлись мы на скачки в родную систему, а что? Можем себе позволить и нормальных женщин, а не только тех, что за деньги. Но не сложилось что-то и накидались мы с Витей прямо там же, с горя. И пошли погулять по ночной Голландии, чтоб, значит, алкоголь проветрить и перед сном кислородом обогатиться. И выходим не через центральное КПП на свободу, а через то, что за нашей общагой, глухое такое, темное и мало кому интересное. И стоит там первокурсник, мама дорогая, зелененький такой, уши торчат, ремень два раза вокруг живота обернут. А мы чо, третий курс уже! Он, бедный, даже честь нам отдал. Сентябрь же – он первый месяц на службе, а тут взрослые мужики идут, епта. И Витек говорит: слушай, Толян, а давай доброе дело сделаем? Для чего еще деньги, как не для того, чтоб получать от них удовольствие, а видишь – мы все еще недовольны. И я считаю, что имею мысль как это исправить! Давай, говорю, выкладывай, что ты задумал! Ты видал, говорит, этого, на КПП, гаврика? Ты же был на первом курсе? А то, соглашаюсь, как же я на третий попал! Помнишь себя на этих вот глухих КПП? Отчетливо! О чем мечтал, помнишь? Кроме еды? Кроме нее, да. Ну-у-у, кроме нее о девушках, понятно же, но даже не помню, чего тогда больше хотелось – есть или девушек. И вот еще эта чернота ночи, да? Вот эти вот звезды, шум моря и запахи? Помнишь? А то – как такое забудешь! И травил ты байки потом, что к тебе вломилась пьяная женщина прекрасной наружности и грубо тобой овладела? Не, ну чо ты начинаешь, а кто не травил? Так вот и я о чем! А давай этому, зеленому, купим прости… меня, женщину, и пусть она им овладеет! О, бля, Витек, говорю, это ты ничосе мечты исполняешь! Но. Где мы возьмем эту женщину? Мы же курсанты, и нас они любят так, ради прекрасного, а вовсе не за деньги! Ну не знаю, говорит, Витек, пошли на Северную, там в ларьках и спросим, чо, ларечники-то все знают. Ну да, говорю, за спрос-то не бьют. Идем на Северную, покупаем там себе, чтоб компенсировать то, что выветрилось, пока шли, и пытаем ларечников, где взять проститутку. А они нам не верят, мол, откуда у вас деньги на проституток, вы же курсанты. Ну там то да се, находим в итоге контакт, звоним Свете. Так мол и так, говорим, простите, если не по адресу, но Петр из ларька сигаретного сказал, что вы продаете любовь за деньги. Нет, отвечает Света, за деньги – только секс, а любовь моя не продается, потому как она бесценна! Ну ладно, соглашаемся, так уж и быть, хотя бы секс, но да? Да, говорит, но это стоит столько-то. Не вопрос, соглашаемся, но есть один нюанс! Ой, испугали, не сдается пока еще Света, можно и нюанс, только дороже выйдет. Объясняем ей план, и она, в принципе, не против, но говорит – идти до «Галоши» лень, а мы ей: такси повезет и в обе стороны, а она – да и такси ну их, проводите туда и обратно тогда, да? Пффф, да мы, Светочка, только об этом и мечтали же! Что на дорожку взять? Нет, коньяк у нас есть. Может, шоколадку? Гулять так гулять! Поддай, Антоха, чот пар ушел, нет? О, эвкалиптик пошел, хорошо!



Толик помолчал, вспомнил, как шли они с Витей и Светой от Северной до Голландии по каким-то темным тропам и пили коньяк из горла и закусывали шоколадками, а над ними сияли звезды, и жизнь текла неспешно тогда и казалась бесконечной и, пожалуй, даже прекрасной.

– Ну чо там дальше-то?

– Ну чо. Привели Свету до КПП, объяснили ей план действий, а сами пошли на теннисный корт ждать ее – обратно же обещали проводить. Лежим с Витей на лавочках, море плещется у ног, наверху белые звезды в черном небе, тополя шумят, жара ушла, такая благодать. И Витя говорит, ну, чувствуешь теперь? Ага, говорю, чувствую. Вот она там ему сейчас сосет и все остальное, а мы с тобой такие, природой наслаждаемся, и он же не узнает никогда, кто его феи, да? А это мы. И вот нам хорошо от того, что у него сейчас жизнь налаживается минут на десять, да? Да, говорит, Витек, жаль только, что ему никто не поверит. А ведь и правда, соглашаюсь, кто ему поверит-то, что все это рассказывают и ни у кого не было, а он рассказывает – и у него было. Прям дух захватывает, да? Да, ну пошли, Толик, Свету обратно поведем. А Света уже ждет нас за воротами, курит и слезы вытирает. Курсантик этот ошалевший на стуле лежит и как рыба на берегу воздух хватает, и глаза такие же, как у рыбы – красота. Чего, говорим, Света, плачешь? Обидел, может? Так мы ему сейчас! Нет, говорит, Света, от того я плачу, что такие вы Атосы, что хоть лилию на плече коли, чтоб вы меня наказали!

– Наказали?

– Ну. И нас потом с утра наказали за то, что мы из увольнения опоздали, потому что Свету всю ночь наказывали. Круговорот наказаний в природе получился.

– И курсантика того вы тоже наказали.

– Это как?

– Ну вот так. Смотри, ему тридцатник уже скоро, и он нет-нет да рассказывает эту историю, так ведь? Ну такое в себе не удержать? И до сих пор ему никто не верит и говорят: Вася, да хватит заливать уже, епта, ну что ты, взрослый мужик, а байки все курсантские травишь! А он-то знает, что у него-то было! Вот у них у всех точно нет, а у него – точно да. Но получается, что раз ему никто не верит, то и у него как бы и нет. И сколько ему будет, сорок? Пятьдесят? Когда он смирится и подумает: ну да, наверняка же и не было, что за память у меня – подсовывает всякое!