Абсолют в моём сердце

Утром мы молчим и избегаем взглядов друг друга. Я понятия не имею, что у него на уме, о чём его мысли, а сама снова и снова переживаю произошедшее ночью и… впервые привыкаю к мысли, что мы действительно потерялись, отрезаны от мира, и никто нас не ищет. Наверное, и даже, скорее всего, я стала бы сходить с ума от страха, паниковать, истерить, если бы мой глупый одержимый мозг не был занят более важными для него мыслями: меня не отпускало внезапное понимание того, что Эштон может и не любит, но, по крайней мере, уж точно хочет меня физически. И сильно…

День начался с солнца, хорошая погода вернулась так же неожиданно, как и сбежала прошлой ночью. Мы передвигаемся быстро: частично по причине опустевших запасов воды и еды, но большей частью заряженные отрицательной энергией ночной ссоры.

Если то, что случилось, можно, конечно, назвать ссорой.

На очередном привале Эштон, который снова вот уже час как тащит мой рюкзак, внезапно и без лишних церемоний открывает его и начинает нервно копаться: вылетают два моих увесистых учебника по фармакологии, туфли на каблуке, косметичка, опять косметичка и ещё раз косметичка.

И всё это без единого звука. Эштон долго трёт переносицу, но своих соображений на мой счёт вслух не высказывает. А я молчу: знаю, что накосячила. Учебники точно не стоило с собой брать!

К концу дня мы, замученные, уставшие, грязные всё-таки выходим на дорогу и ещё через час добираемся до горного отеля.

Эштон удивляется, что за нами не прислали поисковую группу, на что мой брат ему отвечает:

— Так у Сони же навигатор, заряженный всеми подробными картами и нашим маршрутом в том числе. Я сам загружал! Извини брат, я не думал, что ты можешь заблудиться с таким-то устройством!

У Эштона на лице недоумение:

— Он разрядился!

— Я проверял его как раз перед тем, как она в туалет пошла! — брат бросает в мой адрес странноватый взгляд, который порождает во мне некоторые подозрения…

Эштон нервно выдыхает сквозь стиснутые зубы, закатывает глаза, потом резко переключается на меня. Смотрит какое-то время, и в этом взгляде собрана вся ненависть истории человечества.

Я не успеваю опомниться, как Эштон резко выхватывает мой рюкзак, быстро находит телефон и удерживает кнопку включения. Брат выпучивает на меня глаза, мол: «Попались!», воздух вокруг нас звенит от напряжения, но телефон не включается…

— Сколько он держит? — внезапный вопрос от разъярённого, всегда холодного Эштона.

— Семь дней! — гордо заявляет брательник. — Усиленная батарея!

— Тогда почему мёртвый?! — Эштон понимает, что его дурят, но не может сообразить, где именно.

— Это ж высота, горы, брат! Геолокатор всё время в напряжении, надо было его выключать, а Сонька не сообразила…

— Да, я об этом как-то не подумала! — подпеваю.

Эштон заметно расслабляется.

— Однако странно, разрядить полную зарядку за полчаса даже геосистемы не способны!

— Да глюк какой-то, наверное! — тут же находится Лёшка. — Это ж яблочная продукция, от неё только и жди сюрпризов! Говорил я тебе, Сонь, бери лучше Блэкбери! — незаметно подмигивает.

— Как вернёмся, сразу же поменяю: после такой подставы яблоку больше нет доверия! — рапортую.

Не знаю, поверил ли предмет моего воздыхания, но тему эту больше не поднимал.





Глава 25. Эротические сны




В отеле мы с Эштоном находим всю нашу честную компанию втиснутой в один единственный номер — набились как в сказке про варежку! Только нас двоих тут и не хватало.

— Ну, сплоховал я малость! — сокрушается брат. — Никак не ожидал, что в этой дыре всё забито будет! Повезло ещё, что этот люкс для молодожёнов оказался свободным, а то пришлось бы в спальниках, под ёлками…

Мы с Эштоном обмениваемся взглядами. И мне становится до ужаса больно: он хочет, чтобы подробности приключившейся с нами неприятности в лесу оставались в тайне. Ему важно не обижать свою невесту, не огорчать её и прочее — всё это я понимаю только лишь по одному его говорящему со мной взгляду.

Чудом доставшиеся нам апартаменты включают спальню и гостиную — обе комнаты завалены вещами, рюкзаками, надувными матрасами и спальниками.

— Сегодня освободился один семейный номер, и Кейси с Джейсоном уже его заняли. К вечеру будет свободен ещё один, одноместный — он за Антоном. А у нас план такой: в спальне на кровати поместятся три девочки, остальные на надувных матрасах в гостиной. Девчонки, решите между собой, кому достанется кровать.

— Чур, я! — тут же отзывается Лурдес. — У меня спина уже болит спать как недочеловек!

— И я! — Аннабель.

Мы с Маюми молчим. Одна из нас должна взять на себя надувной матрас, и что-то подсказывает, что сделать это придётся мне.

— Пусть сёстры спят вместе, — разумно предлагает Эштон.

Все соглашаются. Однако ближе к вечеру, выждав момент, когда парни отлучились выпить пива в ресторане отеля, Маюми просит нас:


— Девочки! Я так соскучилась по нему! Уступите нам спальню, а?

Лицо Лурдес вытягивается:

— С какой это стати?!

— Ну, Лу, поставь себя на моё место! Мы не спали вместе вот уже две ночи! Ты же знаешь, каково это — быть до беспамятства влюблённым!

— Девчонки, уступите ей, не жмитесь, — встаёт на сторону нашей невесты Марго, Лёшкина подруга. — Да и ему, наверное, уже невтерпёж!

От этого «невтерпёж» меня передёргивает, но я знаю, что Марго не со зла это сказала, она — хорошая, умная, добрая, и мы с ней отлично ладим. Просто Маргарита не в курсе: из выданного ею предложения я делаю вывод, что Лёшка держит наши внутрисемейные тайны под замком, не доверяя даже тем, с кем спит. На мою беду…

— Софи, пожалуйста!!! — просит Маюми, поднимая свои милые тёмные бровки домиком. — Это ведь спальня для молодожёнов, а мы с Эштоном почти уже поженились! Сколько тут до ноября осталось…

— Ну…, - я в растерянности, — мне не сложно и на матрасе… в принципе…

— Пфф, — фыркает Лурдес.

Но моя сестра отнюдь не злобный и не стервозный человек, какой многим кажется, поэтому хоть и выпячивает своё недовольство, но разворачивает надувной матрас, включает его в розетку, злобно повернувшись к нам спиной. Наши уши заполняет отвратительный шум насоса, а Маюми счастлива и подпрыгивает на месте: всем ясно, что Лурдес уступила.

Надуваю и я свой, впервые за всё время полностью ощутив всю накопленную за последние три дня усталость. Лурдес с Аннабель спускаются к мальчикам ужинать, а мы с Маюми впервые остаёмся наедине.

— Софи, ты самая хорошая, самая добрая из всех сестёр! — мило улыбается Маюми.

— Спасибо, конечно, но ты меня переоцениваешь, — отвечаю на комплименты невесты.

Ага, думаю, «самая хорошая», как же! Особенно после того, что делала с твоим будущим мужем прошлой ночью в дремучем лесу…

— Нет, это правда. Я пожила у вас уже достаточно времени, чтобы понять, что вы за люди, и моё мнение в корне поменялось: теперь больше всех мне нравишься ты!

Замечательно. Страшно признательна за оказанное доверие!

— Каждый человек по-своему хорош. Не бывает плохих или хороших, все мы иногда совершаем плохие или хорошие поступки.

— Да! Так говорят и в Японии! Знаешь, странно, но именно о тебе Эштон ничего и никогда не рассказывал. Не поверишь, но я удивилась, когда поняла, что у него три сестры! Я всегда думала, что только две! — смеётся. — Ты и в Париж ведь никогда не приезжала!

— Приезжала и не раз, — возражаю со вздохом, — но не в последние три года.

— А почему?

— Учёбой занята была.

— О, да! Я знаю! Ты такую замечательную профессию выбрала! В Японии очень уважают врачей, очень!

Пожимаю плечами.

— И всё-таки странно… — Маюми задумчиво рассуждает вслух, — Эштон всегда так много говорил о сёстрах, я имею в виду Лурдес и Аннабель, но никогда о тебе!

— Может быть, потому что я ему не сестра?

У Маюми мгновенно меняется выражение лица:

— А кто?

— Ну… как бы сестра, но только сводная. Знаешь, что это значит?

— Нет, такого слова не знаю…

— Это означает, что у нас нет общей крови, и теоретически мы можем жениться и делать детей.

У нас в молодёжной тусовке это называется drop the bomb[1] — вот так вот выводить человека на эмоции. И Маюми делает это легко — вспыхивает, заливается розовым цветом, глаза выдают нервозность, она в панике. Действительно, двое молодых никак не связанных кровно людей провели в лесу почти трое суток, включая две ночи, имея при этом только один на двоих спальник. Говорят, восточные женщины отличаются исключительным спокойствием и рассудительностью, особенно японки. Маюми проглотила мою пилюлю с огромным, просто огроменным трудом. Кажется, я ей разонравилась, причём полностью. За всё оставшееся время нашего пребывания в одном пространстве мы больше ни разу не перекинулись и парой слов.

В тот вечер я уснула первой, не стала даже ужинать — так сильно хотелось спать, а надувной матрас после спальника показался королевской периной…

Утром мои глаза обжигает самая жестокая картина, какую может увидеть влюблённый человек: дверь в спальню для молодожёнов открыта, тусклый свет раннего ненастного утра едва освещает огромное ложе, на котором я вижу спящего Эштона. Он лежит на животе, уткнувшись носом в подушку, волосы растрёпаны, взъерошены и выглядят так, будто он засунул голову в стиральную машинку. К счастью, мне не видно никаких непристойных подробностей, но, как и любой нормальный мужчина, он спит со своей женщиной без одежды… Его необъятная смуглая спина, выставленная на обозрение, замотанные в белую простынь бёдра, руки, обнимающие подушку — самая интимная картина из всех, какие мне довелось видеть в жизни. Она ранит меня, терзает, потому что любимый мужчина принадлежит другой женщине, спит в её постели, дарит ей свои ночи, нежность, любовь…

Лучше не смотреть, не смотреть… — твержу себе.

Но нечто непокорное внутри меня орёт с оглушающим визгом: «Он целовал меня! Целовал! Он повторял моё имя, моё!»

Маюми нет в постели, я слышу шум воды в ванной — очевидно, она там, и радуюсь тому, что могу украсть кусочек её счастья, любуясь на то, как безмятежно спит её жених.

Мне сладко и больно одновременно, знаю, что самое правильное — отвернуться, но глаз своих оторвать не могу, не в силах, не в состоянии.

И вдруг мой взгляд замечает на сверкающем лаком дубовом полу дорогого номера некий мусор. Я приглядываюсь… и вижу фольгу от презерватива. Две такие фольги…