Морока (сборник)
– Завод не бережет рабочую силу, – сказал я. – Рабочие скоро устают, часто заболевают, производительность труда падает.
– Не рабочие, а буржуазия, – поправил меня директор, – рабочие у нас в мастерские не заходят… А зачем нам заботиться о здоровье этих кровопийц?
Я понял, что спорить бесполезно. Для меня эти измученные чахоткой, темные и забитые люди оставались рабочими: трудно было поверить, что они – потомки фабрикантов и купцов. Да как и оказалось в действительности, большинство из них были настоящие рабочие, потомственные, подобно мне, но не сумевшие вовремя выдвинуться на административные посты.
Я решил действовать на свой страх и риск, провести все необходимые в работе улучшения, хотя бы и за свой счет. У меня был еще выход – недели через две пустить новые станки, и тогда все улучшения я проведу за счет экономии рабочей силы.
«Да, здесь я принесу самую реальную пользу», – думал я И если бы мне предложили в этот момент вернуться к прежнему положению привилегированного тунеядца, я вряд ли бы согласился.
Вечером меня ждал небольшой сюрприз. Вернувшись в свою квартиру, я нашел ее дверь запертой на замок. Постояв несколько минут у двери, я обратился в домоуправление.
– Вас выселили по постановлению суда, как лицо, не занимающееся физическим трудом, – ответили мне в домоуправлении, – ведь этот дом – рабочая коммуна.
– Где же мне ночевать?
Больших трудов стоило добиться разрешения переночевать. На другое же утро я получил ордер на новую квартиру. Комнаты мои были заняты девицами из девятого номера – они добились своего.
Двадцать четвертая глава
Я работаю на заводе
И вот я живу на Большом Сампсониевском проспекте, занимаю комнату в шестнадцать аршин – моя норма, работаю восемь часов в сутки. Ни Витмана, ни даму из девятого номера я не имею счастья считать в числе своих знакомых. Обедаю в недорогой столовой, завожу знакомства с лицами среднего и низшего классов общества.
Одна неделя – и я был уже в курсе всей заводской работы, и как свои пять пальцев знал быт и нужды рабочих – буду называть их своим именем, вопреки официальной терминологии. Положение их не улучшилось, а в некоторых отношениях даже ухудшилось по сравнению с тринадцатым годом. Правда, официально провозглашенный в первые дни революции восьмичасовой день не был отменен; правда, заработок был несколько выше прежнего, но хлеб и мясо вздорожали в значительно большей пропорции, а предметы промышленности по своей цене были недоступны не только рабочему, но и высшим служащим, получавшим вдвое-втрое больше рабочего.
Через две недели, придя в контору за получкой, я имел возможность убедиться, что такое заработок рабочего. Мне причиталось получить сто тридцать рублей. Я подхожу к кассе, получаю деньги и уже собираюсь уходить.
– Позвольте, – останавливает меня молодой человек, сидящий у кассы, – членский взнос в союз…
Я не возражал, с меня взяли в пользу союза пять процентов. Но этим дело не кончилось. Рядом с молодым человеком сидела барышня, потом еще барышня, еще молодой человек, и так далее, и так далее. Все они предъявили претензии на мой кошелек: я должен был внести в шефское общество, на беспризорных детей, подоходный налог, сбор на дома отдыха для рабочих, гербовый сбор и членство в целом ряде добровольных обществ. Только тут я узнал, что я член добролета, авиахима, доброармии, общества ликвидации неграмотности и общества русско-турецкой дружбы.
– Позвольте, я вовсе не хочу состоять в этих обществах.
– Вас никто не приневоливает, – возражали мне, – общества добровольные. Но тем самым, что вы поступили на наш завод, вы записались и во все эти общества. Вы заполняли анкеты.
Мне пришлось сознаться, что анкеты заполнял, не читая заголовков.
– Ну, а теперь вы не можете отказаться.
Спорить было бесполезно: остающихся денег мне при моих скромных потребностях будет достаточно. Но как живут рабочие, получающие тридцать рублей? Десять рублей? – ведь есть и такие! Наконец, классовая ставка за жилплощадь поглощает последние гроши – поневоле добровольно превратишь восьмичасовой день в шестнадцатичасовой и еще будешь радоваться возможности подработать.
При заводе была школа для детей «рабочих». В этой школе бесплатно обучались дети высшей администрации завода, а буржуазия, то есть рабочие, должны были платить за обучение своих детей. Из каких средств? Понятно, дети рабочих (настоящих рабочих) росли неграмотными, и только время от времени неграмотность их ликвидировалась особыми отрядами учителей, на содержание которых и делались Вычеты из скудного жалованья рабочих. При заводе был клуб, где читались лекции по политграмоте, но заманить туда рабочих было невозможно: они предпочитали пивные, где и оставляли до половины заработка. Около пивных в рабочих районах частенько происходили драки, в дело вмешивалась полиция и отводила виновных в участок.
Как мало я знал, сидя в дорогом ресторане и разговаривая с Витманом о торжестве социализма!
Весь опыт старого подпольщика я мог применить здесь.
Прежде всего мне нужны были сообщники. В первый же воскресный вечер я затащил к себе Алексея. Он оказался чрезвычайно понятливым мальчиком, он был молод, сердце его еще не очерствело, и он был способен на самопожертвование – чего еще можно было желать? Я сравнивал свое положение относительно Алексея с положением Коршунова в отношении меня: так же, как когда-то Коршунову, мне приходилось охлаждать безрассудные порывы Алексея.
Но одного помощника было маловато. Надо было привлечь новых сторонников, предпочтительно занимающих одно положение со мной: прямо идти в низы было опасно.
Случай скоро представился, так как дом, в котором я поселился, был населен именно таким элементом.
Однажды вечером ко мне зашел сосед по квартире и попросил спичку: магазины заперты, а он не успел запастись этим предметом первейшей для курильщика необходимости. Возможно, что это был только предлог, тем более, что он остался у меня на целый вечер. Он оказался помощником бухгалтера нашего же завода.
Конечно, мы разговорились на общую для нас обоих тему – о заводской работе. Он жаловался на хамское отношение администрации, на вычеты, на обилие ничего не понимающего в делах начальства. Потом он перешел на заводские сплетни, рассказал о целом ряде злоупотреблений, происходящих на заводе:
– Мелкие попадают в печать, – сказал он, – а крупные никому не видны. Попробуй написать, тебя так взгреют, что до смерти не забудешь…
– А что же делают рабкоры? – спросил я.
– Когда они узнают о крупных «делишках»? Явятся к тому, кто в этом деле замешан, и получат с него порядочный куш. Ведь рабкоры сами принадлежат к высшей администрации.
Жаловался он и на заводские порядки:
– Шесть директоров приезжают каждый на два часа, и все никуда не годятся.
– А инженеры?
– Разве им дают работать?!
Из этого разговора я заключил одно: помощник бухгалтера недоволен. Наверное, недовольны и конторщики. Вероятно, недовольны инженеры. А недовольство – лучшая почва для моей агитации.
Я заикнулся было о положении рабочих, но помбухгалтера поморщился и так же, как когда-то директор, сказал:
– Ну что говорить об этих буржуях!
И принялся их ругать за грубость, невежество, пьянство.
– Мы же сами виноваты, – возразил я.
Вместо ответа он принялся ругать администрацию.
Дня через два я отдал ему визит и на этот раз застал у него целое общество: в гостях у него сидели двое инженеров, конторская барышня и двое молодых людей – по-видимому, родственники. При входе в квартиру я был поражен одним обстоятельством: на стене у него висела картина, изображающая ленский расстрел, а в углу был маленький «Ленинский уголок».
Это была квартира номер девять в миниатюре.
Двадцать пятая глава
Замы
Это странное название носят независимые в силу своих знаний люди, которыми дорожат и за которыми иногда ухаживают. Оба инженера были замдиректорами – в сущности, фактическими заправилами нашего завода.