Морока (сборник)

И вот – я стою на тротуаре. Мне надо перейти второй, еще более широкий проспект; усиленное движение регулируется полицейским – я угадал, что человек в малиновой фуражке – полицейский. Вот он поднимает палочку, и я вместе с другими перехожу дорогу. Посреди улицы – второй поток экипажей. Я останавливаюсь, я имею возможность оглядеться. Смотрю: четыре бронзовых коня неподалеку и в самом конце проспекта блестящая золотом игла.
Сомнений не было:
– Да, это Невский проспект.
Меня не смутила надпись: «Проспект 25 октября». Теперь я знал, что я в Петербурге.
Свободно вздохнув и по-прежнему стараясь избегать полицейских, направился я к Выборгской стороне.
Мое спасение, казалось мне, было недалеко.
  
Четвертая глава
 
Неожиданное открытие
 
Здесь я вынужден сделать небольшой перерыв. Я не помню, каким образом добрался до Выборгской стороны, как перешел Литейный мост и, главное, как не попал в руки полиции. Я знаю только одно: очнулся я в сквере неподалеку от нобелевского завода, не сразу вспомнил, где я и что со мной произошло, а вспомнив, быстро поднялся и направился к Лесному. Там у меня была собственная комната, а если комната была кем-либо занята, то я во всяком случае мог разыскать знакомых: большинство их работало на заводе «Новый Айваз» или «Лесснер» и жило в этих краях.
Улицы были еще пустынны, городовые и сторожа мирно спали каждый на своем посту. Я без труда разыскал завод, который сравнительно мало изменился, скоро я нашел и тот дом, в котором жил до катастрофы. Он сильно постарел, подгнил и, как казалось мне, готов был ежеминутно обрушиться. Из окна моей комнаты выглянуло женское лицо и тотчас же спряталось. Я постучал. За дверью долго шевелились, спорили, и наконец, не открывая двери, женский голос спросил:
– Что вам нужно?
Я назвал свое имя, потом имена лиц, которые бывали и жили в этом доме, но в ответ получал недоуменные возгласы.
– Но ведь я сам жил здесь недавно, – сказал я.
– Когда? – заинтересовалась женщина. – По крайней мере мы уж двадцать лет безвыездно живем в этой квартире.
Двадцать лет! Неужели я пролежал в могиле два десятилетия?
– Скажите по крайней мере, где я могу видеть дворника – я прописан по книгам…
Женщина добивалась точной даты:
– Вы скажите, когда именно вы жили здесь?
– Ну, в девятьсот тринадцатом, – нехотя ответил я.
– В девятьсот тринадцатом? – Она произнесла это таким тоном, что я мог представить широко раскрытые глаза. Дверь полуотворилась, и я увидел испуганное и удивленное лицо.
«Она не верит мне, она принимает меня за сумасшедшего».
– А разрешите спросить, какой год теперь?
– Пятидесятый, – просто ответила она и, чтобы мне было понятнее, добавила: – тысяча девятьсот пятидесятый.
Было о чем подумать мне в эту минуту… Тридцать семь лет! Что могло произойти за эти тридцать семь лет? Но думать о чем-либо я не был способен: чувство голода пересиливало все остальное.
– Дайте мне хоть кусочек хлеба, – простонал я. – Я не ел уже тридцать семь лет.
Женщина рассмеялась и вынесла мне сухую корку черного хлеба, которую я тут же принялся уничтожать. Представляю себе, какое чувство возбудил я в наблюдавшей за мной женщине: оборванный, грязный, еле стою на ногах и с жадностью собаки грызу черствую корку.
– Уходите как можно скорее, – сказала женщина, – я подала милостыню, а это запрещено законом. Советую вам вернуться туда, откуда вы пришли.
Она была уверена, что я бежал из больницы Николая чудотворца. Но, к сожалению, я не мог последовать совету доброй женщины и, поблагодарив ее, отправился в парк Лесного института.
У меня было достаточно времени, чтобы, отдыхая на скамейке парка и доедая скудный завтрак, обдумать свое положение.
Прошло тридцать семь лет. Все мои преступления покрыты давностью, если бы даже меня узнала полиция. Но полиция меня не может узнать. Следовательно, я вполне свободный и благонадежный гражданин. А с другой стороны: у меня нет знакомых, моим рассказам никто не поверит и, пожалуй, меня упрячут в сумасшедший дом. Что же мне делать? Никому не рассказывать о своей истории!
 
Можно выдумать что-нибудь более правдоподобное, ну хотя бы, что я приехал из дальней деревни и ищу работу. Проще всего обратиться на тот же самый завод. Разве там не нуждаются в хороших слесарях?
Меня беспокоил только костюм, но, вспомнив о нищих, встреченных мною на шоссе, я нашел, что мой костюм, если его хорошенько почистить, будет вполне приличным костюмом для безработного.
Щетка из еловых веток помогла мне привести в порядок пиджак и брюки, в пруду я постирал рубашку, умылся сам и направился на поиски работы.
Я подошел к заводу в тот момент, когда раздался второй гудок и к закопченным воротам потянулись худощавые, плохо одетые люди с голодным блеском в глазах и признаками чахотки на лицах.
В наше время рабочие были здоровее, – подумал я, но, вспомнив, что почти за сорок лет приток свежих сил из деревни должен был сократиться, а потомственный рабочий, да еще петербуржец, не может не быть чахоточным, я мало тому удивлялся.
Подойдя к воротам, я спросил сторожа:
– Можно ли видеть заведующего?
– А вам на что? – удивился сторож.
В его глазах забегал недоверчивый огонек.
– Я приехал из деревни, ищу работы… Моя специальность – слесарь.
Эти слова часто открывали передо мной двери заводов. Но только не на этот раз.
– Зачем же вам заведующий? Он ничего не может сделать.
С большим трудом я узнал, что дело найма рабочих сосредоточено в особых учреждениях, ведающих учетом рабочей силы. Тем лучше, я запишусь в очередь, и у меня через неделю будет работа. А может быть, это бюро выдает и пособия безработным?
Но и тут меня ожидало разочарование. На дверях бюро висела записка, предупреждавшая об отсутствии свободных мест на заводах и фабриках Ленинграда.
– Кто вас направил сюда? – спросила барышня, скучавшая в обширных залах бюро. – Где ваша командировка?
Я не мог ответить на этот вопрос. У меня не было никакой командировки.
– Ну так поезжайте назад, откуда приехали…
Откуда приехал! Если бы она знала, откуда я приехал!
От поисков места по специальности пришлось отказаться. Я отправился в гавань: в мое время каждый мог найти там, правда, не особенно легкую и плохо оплачиваемую работу по разгрузке кораблей и барж. Но в гавани было тихо: две-три разбитых баржи, остов большого корабля, рыбацкие лодки. Я прошел в контору и получил вежливое разъяснение, что контора не нуждается в рабочей силе, конечно, до поры до времени, пока не восстановится экспорт. Я не расспрашивал, почему прекратился экспорт, что причиной запустения этого, в мое время такого живого места, – мне было не до того.
После безрезультатных поисков работы я вернулся в Лесной парк, на ту скамейку, которая заменяла мне квартиру. Заморосил обыкновенный петербургский дождь – ночевать на улице было небезопасно. Надо было найти комнату. Кто сдаст комнату беспаспортному оборванцу? Я не подумал об этом и долго бродил по Лесному, отыскивая зеленый билетик. По моим расчетам, в это время свободные комнаты должны быть в каждом доме. Их не было. Идти в гостиницу? Но являться в гостиницу без документа просто смешно.
Поневоле придется ночевать на улице.
Я опять вернулся к своей скамейке и вдруг почувствовал, что дьявольски хочу есть: еще бы, я с утра ничего не ел, и только другие, более важные заботы заглушили на время чувство голода.
Где достать хлеба? Просить? У кого? Но это – последнее дело. Может быть, на мое счастье у меня сохранились деньги? Я долго рылся в карманах, обшаривал подкладку – не завалялась ли где случайная монета. Наконец после долгих поисков нащупал небольшой кружок. Медь или серебро?
 
С каким трепетом я распарывал подкладку и как был обрадован, когда взял в руки почерневшую от времени серебряную монету. Теперь я буду по крайней мере сыт!