Кровь, которую мы жаждем. Часть 2 (ЛП)

— Это обычная марка.
— Конечно, — я провожу языком по передней части зубов. — Мне любопытно, как много ты знаешь обо мне, питомец?
— Ты придурок.
— А ты преследователь. Мой преследователь. Думаю, я вправе спросить, какие границы ты перешла ради того, чтобы следить за мной, — я ставлю чашку с кофе перед собой, опираясь предплечьями на остров в нескольких дюймах от нее.
Мы разговаривали больше всего с тех пор, как я здесь. Ну, она говорила — я молчал и делал все возможное, чтобы избежать ее. Потому что я почему-то всегда знаю, чем заканчиваются наши разговоры.
Ее лицо светло-розового цвета, когда она тихонько теребит подол своей толстовки из Холлоу Хайтс, прежде чем снова заговорить.
— Я не делала это в жуткой манере или ради какого-то больного удовлетворения, как показывают в новостях.
— Нет, ты делала это ради любви, верно? — мой голос резок, подталкивая ее к ответу, который мне нужен. — Так говорят все преследователи, когда их ловят. Это все ради любви.
В ее взгляде горит огонь, внутри нее щелкает выключатель.
— Ты был там в самую травмирующую ночь в моей жизни. Последняя хорошая вещь в комнате, наполненной таким количеством плохого. Ты был там, и я прижалась к тебе.
Никто никогда не называл меня хорошим.
Ни один человек. Даже в детстве.
— Тогда я даже не знала, что такое любовь. Но я была одна. У меня не было никого, кроме воспоминаний о мальчике, который спас мне жизнь, мальчике, который выбрал доброту, и это было все, что у меня было. Все, что у меня было в приемных семьях и детских домах, — ее голос немного дрогнул, и она пожевала внутреннюю сторону щеки. — Ты был всем, что у меня было.
По ее фарфоровому лицу скатывается слеза, за ней другая.
Я презираю себя за то, что нарушил обет молчания, и за то, что собираюсь нарушить еще одно правило. Слово «контроль» не имеет никакого значения, когда я нахожусь рядом с маленькой мисс Смерть.
Часть меня, которая сильнее всего остального, требует исправить то, что я только что сделал, как-то утешить ее. У меня нет другого выбора, кроме как тянуться к ней.
Лира была разбитой девочкой, которая выросла в одиночестве, исчезла в трещинах земли и существовала в пустоте. Интересно, кем бы она могла стать, если бы не травма, если бы ее мать была жива?
Она пережила столько боли, что я был ее единственным местом утешения.
Я.
Я делаю шаг навстречу ее маленькому телу, ее ноги раздвигаются, чтобы между ними было место для моей талии. По ее бедрам пробегают мурашки, когда она прикасается к моей холодной коже и она задыхается, когда мои руки скользят по ее щекам, прижимаясь к ее лицу.
Мой большой палец ловит несколько новых слезинок и мягкими движениями убирает их.
Знаешь ли ты, каково это — прожить всю жизнь и так и не узнать, что такое нежность? Какого быть добрым? А потом ты встречаешь кого-то, кто переполнен ею, и вдруг ты не можешь быть никем, кроме как мягким только для него?
Прикоснуться к Лире — то же самое, что погладить клавиши из слоновой кости.
Все вокруг перестает вращаться, и мой разум становится совершенно неподвижным. В черно-белом цвете ее души есть утешение. Мои пальцы умоляют услышать музыку, которую она создала бы для меня.
Это просто она и пианино.
Они знают мои секреты, то, чего никогда не узнает весь остальной мир.
— Никаких слез, Скарлетт. Не для меня, — говорю я. — Прибереги их для того, кто их заслуживает.
Лира тает во мне, холод моего прикосновения успокаивает ее, а не отталкивает. Несколько секунд стоит тишина, пока я вытираю слезы с ее лица, а она прижимается ко мне.
— Я так и не смогла поблагодарить тебя, — шепчет она. — За ту ночь. Так все и началось, преследование. Я просто хотела поблагодарить тебя за то, что ты спас меня, и я пыталась несколько раз. Ты был просто… — она с трудом подбирает слова, жуя внутреннюю сторону щеки, чтобы помочь собрать их. — Таким неуловимым человеком. Манящим и таким впечатляющим. Ты настолько красив, что люди были в ужасе, но не хотели отворачиваться. Каждый раз, когда я думала: — Сейчас самое время что-то сказать, — ничего не выходило. Я была маленькой девочкой — сиротой, которую никто не замечал, а ты был печально известен. Я никогда не хотела, чтобы это вылилось в то, что вылилось. Никогда не хотела, чтобы ты меня ненавидел.
 
Прекрасно.
Какое глупое слово для описания того, кто годами тихо гнил внутри.
Никто не замечал ее, это верно. Но я заметил.
Я заметил ее задолго до того, как она начала ходить за мной по пятам.
Нам было лет по десять, когда она вернулась в Пондероз Спрингс. Это был первый день возвращения в школу, и я запомнил ее, как только она вошла в класс. И я запомнил тот день, потому что услышал музыку, когда она вошла.
Музыку, которую я создал после той ночи, когда мы встретились.
Незаконченное произведение, мое самое первое.
Лира — причина, по которой я создаю концерты для своих жертв. Она — первоначальное вдохновение для моего необычного трофея. Именно поэтому каждое убийство, которое я когда-либо совершал, было записано на нотной бумаге. Почему каждое убийство имеет три формы.
Выбор, Охота, Убийство.
Scelta, Caccia, Uccisione.
Музыка — единственный способ вспомнить все в ярких красках, без черных пятен и размытых образов. Способ заново пережить те ужасающе прекрасные, сильные моменты. И Лира была моей самой первой музой.
И все же она единственная, у кого нет законченного произведения, чей файл содержит пустые листы для l'uccisione (прим. пер. — Убийство).
— Моя неприязнь никогда не имела ничего общего с тобой, дорогой фантом. Ты была напоминанием о том, кем мой отец хотел, чтобы я стал, — откровенно говорю я ей. — Пока однажды ты не стала им.
— А теперь? О чем я теперь напоминаю?
— Обо всем том, чего у меня никогда не будет.
Секреты, которыми я никогда не хотел делиться, затянулись. Все эти слова я хотел держать при себе, надеясь, что они уберут грусть с глаз. Лира заставляет меня быть кем-то, кого я не знаю, только чтобы предотвратить свою боль.
Ее указательный палец прослеживает линию моей ключицы, двигаясь вниз, пока она не рисует линии моей татуировки, ее янтарное кольцо горит в свете кухни. Я чувствую, как ее тепло стекает по моей коже. Кончики моих пальцев впиваются в ее затылок.
— Твой любимый художник — Генри Фюзели, и ты всегда был неравнодушен к движению Темного искусства, хотя Мэй пыталась заставить тебя полюбить Моне. Я знаю, что ты случайно сломал нос Сайласу, пытаясь спуститься с крыши школы после выпускного бала. Ты пишешь левой рукой, хотя правая — твоя доминирующая сторона.
Ее слова совпадают с плавными линиями, которые она рисует на моей коже. Я чувствую, как ее ноги прижимаются к моим бедрам, желая меня ближе, но она боится, что я отстранюсь.
— Ты остаешься на несколько часов после выходных на кладбище, чтобы отмыть руки Алистера. И ты позволяешь Руку думать, что ты его ненавидишь, чтобы он никогда не узнал, что ты наставил нож на Тео Ван Дорена после окончания школы и угрожал отрезать ему пальцы, если он ударит его снова. Я знаю, что ты не пьешь и не куришь, что у тебя аллергия на моллюсков, что ты ненавидишь теплую погоду и желтый цвет.
— Это ужасный цвет, — бормочу я и мое горло сжимается.
Мой большой палец проводит по ее нижней губе, и я хочу вонзить зубы в мягкую розовую плоть, но цепляюсь за последние остатки самообладания. Она придвигается ближе, так осторожно, что я не замечаю этого, пока не чувствую жар ее ядра, прижатого к моему паху.
Я прижимаюсь к ней чуть сильнее, желая погрузиться в нее и жить там до конца вечности. Я не могу сдержаться, не тогда, когда она так близко и уступаю всего лишь дюйм, достаточно, чтобы обуздать свой голод.
Я опускаю руку, проводя вверх и вниз по ее молочным бедрам, желая увидеть, как они краснеют. Мое лезвие прочерчивает красивую линию прямо по ее мягкой плоти, и я смотрю, как она истекает кровью. Провожу языком по шву раны и выпиваю каждую унцию ее крови, чтобы она растаяла в моих венах.