Почти цивилизованный Восток

Матушка не спешила с ответом.
– О моем воскрешении вряд ли объявили бы. Или, возможно, сообщили бы, что я выжила чудом и долго болела, поэтому и скрывали от… друзей семьи. И болела бы я дальше. Весь остаток жизни. Где-нибудь, где никто не усомнился бы, что разум мой пострадал в результате того ужасного происшествия. А вот Милисенту… Милисента родилась с Даром. С очень ярким Даром. А это редкость. И ценность.
Мимо которой семья, которую Эдди уже тихо ненавидел, не прошла бы.
Понятно.
А что могла бы противопоставить бедная вдова? Небось, семья не из простых. Лорды. И леди. И… и связи, конечно. В мире тяжко без связей.
– Я и понадеялась, что мы справимся как-нибудь сами. В конце концов, у нас ведь получалось жить. А… я научилась довольствоваться малым.
Не вышло.
Потому что появился Чарли. И его сестрица. И Змей. И… все остальное.
– А теперь? Что они сделают теперь?
Матушка повернулась к окну спиной.
– Теперь? В том и дело, что теперь они ничего не смогут сделать. А вот я вполне могу потребовать свою долю.
– В чем? – уточнил Эдди, чувствуя, что неприятности приближаются.
– Моя семья весьма состоятельна.
Не было печали.
– И так уж повелось, что при рождении каждый… из нашей крови получал в свое распоряжение некоторую сумму. Как правило, она или отправлялась на счет, где и хранилась, или же вкладывалась в семейные предприятия. Или не семейные. Помимо имени и положения, своему мужу я должна была принести около полумиллиона золотом.
– Сколько?! – У Эдди этакая сумма в голове не укладывалась.
– Думаю, что сейчас больше. Моими деньгами распоряжался весьма… специфического склада человек. Именно с ним я и хочу встретиться. Сейчас он довольно стар, но, насколько я знаю, от дел не отошел. Так что… эти деньги вам помогут.
– В чем?
– Это не Запад, Эдди, – произнесла матушка нежно. – Это цивилизованный мир. Здесь правят деньги. Без них тебя просто никто не воспримет всерьез.
 
Глава 7. О разбитых надеждах и коварных обманщиках
 
Эва писала письмо.
Аккуратно. Старательно выводя каждую букву.
«Дорогая маменька…»
Маменька, несомненно, расстроится. Хотя, конечно, о том, что с Эвой случилось, уже известно, поэтому она и будет в расстройстве. И как понять, расстроится ли она сильнее или, наоборот, обрадуется?
Хотелось бы верить во второе, но…
«…сим посланием спешу уверить вас, что пребываю в добром здравии».
Эва чихнула, хорошо, хоть перо успела отложить, а то бы брызги остались. У нее всегда с чистописанием не ладилось, и вот ныне поспешила, а потому последние буквы слились в одну, нечитаемую.
Ничего.
Матушка Гри заверила, что письмо доставят ныне же. А уже завтра, если родители Эвы возместят затраты, то и Эва воссоединится с ними.
Разве не чудесно?
Сердце забилось быстрее. И Эва покусала губы.
«Мне несказанно жаль, что я своим своеволием доставила вам столько неприятностей. Я стала жертвой подлого предательства и спаслась от участи, которая хуже смерти, лишь чудом».
Эва, правда, не была уверена, что жизнь со Стефано и вправду хуже смерти, но в книгах упоминали о чем-то подобном.
Так пусть будет.
И маменька опять же… может, обеспокоится и потом не станет сильно ругать.
Нет, станет, конечно.
И сляжет с мигренью. А как встанет, так и запрет Эву в поместье на месяц. Или даже на два. С молитвенником и рукоделием. Пускай. Сейчас Эва была согласна и на такое.
– Ты не пыхай, – пробурчала Кэти.
Она устроилась в углу комнаты, забравшись на кресло с ногами и завернувшись в какой-то вовсе уж необъятный платок грязно-серого цвета. В полутьме поблескивали глаза, а лицо Кэти почти и не различить было.
– Пиши давай.
– Я подбираю слова, – сказала Эва со вздохом. – Не подбираются.
– Так ты по-простому пиши. Чего подбирать. Как оно есть. Гоните, маменька, деньгу, пока вашей любимой доченьке не похужело. – Это Кэти произнесла мерзким блеющим голосочком.
Эва не так разговаривает!
Совершенно даже непохоже!
Но Эва поджала губы и склонилась над листом.
 
«Меня спасли люди, которые, однако… – И опять задумалась. Вот как сказать, что им нужны деньги? Тогда это уже не спасение выходит. – …однако, понесли убытки. А потому для моего возвращения необходимо возместить их в полной мере».
Кажется, так.
Теперь поставить сумму… пять тысяч.
Это много.
Очень много. Но ведь у отца найдутся? Он не пожалеет… он маменьке на день рождения поднес ожерелье с топазами, и та говорила, что стоило оно больше двух тысяч. Две тысячи – это получается, что за Эву два ожерелья просят.
У маменьки их много.
И у самой Эвы тоже драгоценности имеются.
– Написала? – Кэти выползла из кресла. – Тогда шуруй обратнова.
– Там холодно. – Эва протянула лист, на котором поставила свою размашистую подпись. – Я замерзла. А если заболею?
– Станешь должна больше. – Кэти на лист посмотрела, но как-то так, что стало ясно: читать она не умеет. – Целитель обходится дорого.
Эва поднялась.
Возражать?
Сопротивляться? Нельзя. Тогда ее не просто запрут, могут и на цепь посадить. Конечно, они вроде бы договорились с Матушкой Гри, но… мало ли.
И вниз Эва спускалась спокойно. Благо бульон вернул силы, и пусть ее еще слегка покачивало, но не настолько, чтобы потребовалась посторонняя помощь.
Дверь заперли.
Правда, ненадолго. Скоро Кэти вернулась с толстым одеялом, которое пестрело пятнами, но Эва согласна была и на такое. Еще и платок принесла:
– На от. Неженка.
– Спасибо, – искренне поблагодарила Эва, а Кэти только фыркнула. И снова ушла, правда, чтобы в очередной раз вернуться. И притащила поднос с миской каши и высоким кувшином, от которого пахло травами и еще чем-то кислым.
– На-ка. Ешь. А то тощая совсем. И без сисек. Без сисек клиент плохо идет. А нет клиента, нет и деньжат.
Эва кивнула, опасаясь уточнить, какой именно клиент должен быть. Точнее, она догадывалась, но догадка эта была слишком ужасна, чтобы в нее поверить.
Дверь Кэти заперла.
А Эва… Эва села есть. Есть ведь хотелось, причем настолько, что темная сваренная на воде овсянка показалась неимоверно вкусной. А вот от компота закружилась голова, и… и, кажется, она снова скользнула в сон. Точнее – скользнуло тело, дух же остался.
Рядом.
Он и видел, как отворилась дверь, пропуская Кэти. И та, обшарив Эву – что она надеялась найти? – затолкала ее на лежанку. Сверху Кэти набросила платок, а уж потом накрыла одеялом.
Постояла.
Вздохнула.
И забрала поднос.
Эва двинулась следом. Что еще делать? Кажется, что-то подлили в компот, но если и травы, то другие.
– Спит? – Матушка Гри ждала наверху. И эта комната разительно отличалась от прочих. Она была невелика. И светла. Горел камин, и кресло Матушки Гри стояло столь близко к нему, что это было просто-напросто небезопасно.
Сияли свечи.
И зеркало притаилось в углу.
Изящная мебель.
Обои в темно-зеленую, по последней моде, полоску.
– Да, Матушка.
– Все съела?
– Да, Матушка. И выпила.
– Вот и отлично. Утром дашь ей напиться. Выведи погулять. Вроде девица не совсем безголовая, пусть разомнется, а то сама знаешь, взаперти они хиреют.
– Хорошо.
– Садись. – Матушка указала на кресло. – Письмо… найди мальчишку, только толкового, пусть отнесет. Она сказала, куда?
– Да.
– Замечательно. За мальчишкой пусть Шнырь приглядит. И за домом тоже. Посмотрим, так ли она нужна…
– Думаете… – робко поинтересовалась Кэти.
– Спину выпрями. И следи за осанкой. Опять корсет не надела?
– Он давит!
– Он фигуру выправляет. Иногда нужно уметь терпеть неудобства. – Странно, что говорила она точь-в-точь как родная матушка. – Если и вправду надеешься открыть свое дело, научись преподносить себя. В тебе должны видеть не поднявшуюся шлюху, а леди.