Друг по переписке (ЛП)

Я чувствую себя комком грязи, стоящим рядом с единорогом.
— Вы не обязаны участвовать, если не хотите. Никто не станет принуждать к откровениям, вы можете просто сидеть и слушать. Я делаю так. Иногда достаточно просто быть рядом с другими людьми, которые понимают, через что ты проходишь. Ян — лидер группы, — говорит она.
Девушка жестом указывает на долговязую седовласую женщину в развевающемся платье с цветочным узором, которая входит в дверь. Ян приветствует группу и садится на стул, роняя свою объемистую сумку на пол.
— Я Мэдисон, — добавляет женщина рядом со мной.
— Привет, Мэдисон. Я Кайла. Приятно с вами познакомиться.
Я хочу спросить, почему она здесь, но не делаю этого. Я еще не знаю правил. И я не хочу обидеть кого-то, кто настолько любезен, что заметил мою панику.
И, как будто она может читать мои мысли, Мэдисон говорит:
— Мою дочь похитили, когда ей было четыре года. Полиция так и не нашла ее.
Я чуть не роняю свой кофе. Прикрываю рот рукой и шепчу:
— О боже мой. Мне так жаль.
Мэдисон делает глоток из стаканчика, затем смотрит в него, как будто что-то ищет.
— Это моя вина. Я отпустила ее руку, когда мы ходили за покупками в торговый центр. Всего на секунду, чтобы проверить сообщение от мужа, но когда я подняла глаза, ее уже не было.
Мэдисон поднимает голову и встречается со мной взглядом. В ее глазах — призрак прошлого.
— Это самое худшее. Что это была моя собственная вина. Это и незнание, жива ли она еще. ФБР заявило, что если пропавший ребенок не найден в течение двадцати четырех часов, то, скорее всего, его никогда не найдут. Они отказались от поисков через шесть месяцев, потому что не было никаких зацепок. Как будто Оливия растворилась в воздухе. И с тех пор каждый день я задаюсь вопросом, что случилось с моим ребенком. Кто забрал ее. Что они могли с ней сделать.
Глаза Мэдисон стекленеют, как будто она смотрит на что-то далекое. Ее голос затихает.
— Оливии сейчас было бы десять лет. Понятия не имею, сколько часов я потратила на поиск сайтов с детской порнографией в Даркнете, разыскивая ее. Единственное, что удерживает меня от самоубийства, — это надежда, что однажды я увижу девочку с одним голубым глазом и одним карим в одном из этих ужасных видео, и я смогу снова обнять ее.
Кажется, меня сейчас вырвет. Мои руки так сильно дрожат, что кофе в стаканчике расплескивается, чуть не переливаясь через край.
Мэдисон переводит свой затравленный взгляд на меня. Она больше не кажется модницей. Кажется, за несколько минут она постарела на десять лет, и теперь выглядит именно той, кто она есть.
Женщиной, живущей в аду.
Слезы наворачиваются ей на глаза, она хрипло говорит:
— Как вы думаете, она смогла бы простить меня?
Мне хочется разрыдаться. Но я кладу свою дрожащую руку на ее предплечье и говорю:
— Здесь нечего прощать. Человек, который забрал ее, — вот кто зло. Это была не ваша вина.
Она печально улыбается.
— Так говорит мой психотерапевт. Но я в это не верю. Как и мой муж. Он бросил меня ради другой женщины. Она намного моложе. Я недавно услышала, что у них будут близнецы.
Раздается голос:
— Если все готовы, мы можем начать.
Ошеломленная, с ощущением тошноты в животе, я оглядываю группу. Ян машет двум людям, которые только что вошли в дверь. Когда я поворачиваюсь обратно к Мэдисон, она уже уходит.
Я хватаю ее за руку и в отчаянии спрашиваю:
— Вам помогла эта группа?
Она смотрит на меня в течение одного короткого мгновения, прежде чем тихо сказать:
— Как вы думаете?
Затем Мэдисон поворачивается и уходит. Она садится за стол и смотрит на свой кофе.
Никто не здоровается с ней. Она тоже никого не приветствует. Как будто она находится в своем собственном маленьком пузыре боли, отрезанная от всего остального.
Я представляю себя через шесть лет, рассказывающей незнакомке у этого самого стола о том, что случилось с моим мужем. И если она задаст мне вопрос о том, помогла ли группа, то без тени сомнения мой ответ будет таким же, как у Мэдисон.
 
Большое жирное долбаное «нет».
Я ставлю стаканчик на стол и выхожу, не оглядываясь.
Через дорогу от центра находится бар под названием «У Коула». Его желтая неоновая вывеска светится, как маяк. Не обращая внимания на дождь и не думая о том, чтобы поискать пешеходный переход, я бегу прямо через бульвар и открываю тяжелую деревянную входную дверь.
Как только я вхожу внутрь, я замечаю Эйдана Лирайта, сидящего в кабинке в углу.
  
8
 
Эйдан сразу же замечает меня. Он собирался сделать глоток, но застывает со стаканом пива на полпути ко рту.
Слишком поздно притворяться, что я его не видела. Поэтому я коротко киваю Эйдану и подхожу к бару. Сажусь и смотрю в противоположном направлении, изучая интерьер.
В освещенном зеркале за стойкой бара отражаются полки с ликером. Красные кожаные кабинки тянутся вдоль боковой и противоположной стены. В другом конце комнаты бильярдный стол ярко освещен сверху лампой с логотипом «Будвайзер». В остальном заведение темно и пахнет несвежим пивом, картошкой фри и табаком.
Таким может быть любой бар в любой точке планеты.
Я нахожу эту обыденность странно успокаивающей.
— Что ты будешь пить?
Бармен, хипстер в очках, одетый в джинсы с подтяжками и с вязаной черной шапочкой на голове, выглядит лет на восемнадцать. Это заставляет меня чувствовать себя древней, и я ненавижу его за это.
— «Джонни Уокер Блю», — говорю я ему. — На три пальца. Чистый.
— Отлично, — говорит он, кивая. Как будто мне не насрать на его мнение.
Успокойся, Кайла. Он просто делает свою работу. Я посылаю парню слабую улыбку, чтобы загладить свои недобрые мысли. Он смотрит на меня встревожено — так, будто думает, что могу заигрывать с ним, и быстро отворачивается, потянувшись за бутылкой.
Я ставлю локти на стойку, опускаю голову на руки и вздыхаю.
Рядом со мной звучит низкий голос:
— Ты в порядке?
Мое сердце замирает. Я даже не поворачиваюсь, чтобы посмотреть на говорившего. Я знаю, кто это.
— Вы спрашиваете меня об этом уже в третий раз, мистер Лирайт.
— И это уже пятый раз, когда ты называешь меня по имени моего отца. Мне не нравился мой отец. Вот почему я снова прошу тебя называть меня Эйдан.
Я поднимаю голову и смотрю на него. Эйдан опирается на стойку и смотрит на меня сверху вниз своими темными глазами. Выражение его лица серьезное, граничащее с напряженным, но я не думаю, что это из-за имени.
Я думаю, он беспокоится обо мне.
Да, мы оба обеспокоены.
— Я прошу прощения.
— Извинение принято, — мгновенно говорит он. — Что ты здесь делаешь?
Бармен-хипстер ставит передо мной напиток, затем уходит, чтобы позаботиться о другом клиенте. Я беру стакан и поднимаю его над головой.
— Наслаждаюсь исключительным шотландским виски.
— Без мужа?
Я замираю. Потом вспоминаю, как дышать, и делаю глоток.
— Какой ты наблюдательный.
Он смотрит на мой профиль с таким непоколебимым вниманием, что мне хочется спросить, не пытается ли он запомнить его, чтобы потом легко узнать в полиции.
Затем Эйдан садится рядом со мной.
Дерьмо.
— Не нужно делать такое лицо. Я не кусаюсь.
— Я не делаю никакое лицо. А насчет укусов — это спорно.
— Я тебе не очень нравлюсь, не так ли?
Я тяжело выдыхаю, затем делаю еще один глоток виски.
— Это прозвучит банально, но дело не в тебе. А во мне.
— Ты права. Это действительно звучит банально.
— Если бы я сказала тебе причину, ты бы понял.
— Так скажи мне причину.
Эйдан сидит лицом ко мне, ноги расположены так, что его бедра находятся по обе стороны от моего стула. Я не в ловушке — могу повернуться в другую сторону и спрыгнуть, — но почему-то мне кажется, что я в ловушке.
Я смотрю на Эйдана краем глаза. Сегодня вечером он одет в черную футболку и черную кожаную куртку, с джинсами в тон. Даже его ботинки черные. Он больше, чем когда-либо, похож на основателя подпольного бойцовского клуба.