Проклятие рода

- Что ж и скота совсем мало? – Удивился Болдырь.
- Да есть коровенки, да лошадок немного… - Уклончиво отвечал старик.
- Из плена басурманского шел чрез немецкие, да иные земли, видал, как тамошние крестьяне зимой под ярь вспахивают. Про снега, да морозы и вовсе они не слыхивали. – Заметил казак.
- Нечто так бывает? – С удивлением оглянулся на него Ондрейка. – Райская поди землица. То благодать Божья, не иначе!
- Все едино плачут людишки тамошние. У них своих князей, да бискупов хватает. Обирают до нитки, до зернышка, до ягодки.
- Видать везде правды мало. – Грустно заметил Ондрейка.
- У нас своя правда, казачья. Нам иной не надобно. – Приосанился Болдырь, глянул на примолкшего Кудеяра. – Верно говорю, атаман?
- Истинно. – Отозвался не сразу.
Дорога была пустынная. Ни одной живой души за день не встретилось. Как стемнело, в лесу ночевку устроили. Костер большой от волков, да для обогрева развели. Лошаденку крестьянскую выпрягли, своих вместе с ней к саням привязали, овса шедро всем троим отсыпали. Кудеяр с Болдырем снедь богатую из торбы походной достали, накормили Ондрейку сытно. Удивился крестьянин:
- Пост ведь, а вы скоромное…
- На походе можно. – Важно ответил казак, отдирая еще крепкими зубами волокна вяленого мяса. – После отмолим. Жуй давай. Ты с нами, тебе тож дозволено.
- Ну тогда, прости Господи, согрешу, коль заодно. – Быстро согласился Ондрейка. – До Сельца доберемся, я вас попотчую в ответ. Токмо не обессудьте, бедновато живем. – С простодушной хитрецой добавил мужик, опуская глаза.
- А как бы один поехал? Не боязно? – Спросил Ондрейку Кудеяр, укладываясь спать на толстой подстилке из нарубленного Болдырем ельника.
- Не впервой! – Усмехнулся крестьянин. – С молитвой, да топором вострым… Тихо у нас, любой шорох выдаст, что о четырех ногах кто пойдет, что о двух. Волков лошадка за версту почует, всхрапнет сразу. Сон, как рукой снимет. – И казаку, устраивавшемуся поудобнее возле костра, дабы нести первую стражу. - Ты, добрый человек, ложись почивать то ж. Войны ж нет покудова. А в санях места всем хватит.
- Не можно слабину давать на походе! – Отказался Болдырь.
- Дело хозяйское. – Не стал уговаривать Ондрейка, тут же улегся в сани, да в сено поглубже закопался и затих.
Кудеяру не спалось. Лежал на спине, широко глаза распахнув, смотрел на небо звездное, старца печорского вспоминал:
- Рек он, что Господь вразумит, да и Болдырь согласен, что знак будет. Токмо когда? – Почему-то тоскливо было на душе, скреблись кошки. – И стоит ли в распри мужицкие из-за земли здешней вступаться? За смерть материну не держу уже зла на него. Его и на свете-то не было, дабы за дела родительские отвечать. За Василису? – Вспомнились ласки-поцелуи горячие василька ненаглядного, да вдруг обернулись они слезами жгучими, кровавыми, что вытекали из глаз ее потухших, с тела израненного. Заскрипел зубами атаман, заворочался. Опять полыхнуло в груди болью нестерпимой. – Знать рано еще знаки различать! – Сказал сам себе.
 Глава 2. Кивеннапа.  
Добравшись до Усть-Охты путники переночевали у словоохотливого Ондрейки Дмитрова, а поутру третьего дня вывел он их на околицу села, скинул шапку, поклонился поясно:
- С Богом, добрые люди!
- И тебе не хворать, православный! Токмо куда идти-то? – Озабоченно отозвался Болдырь, не видя ни пути, не следов человечьих, конных аль санных. Под снежным покровом речная ширь сливалась с берегом единой гладью, упираясь в темную стену леса. – Где дорога-то?
- Да, вона, левей забирай и прямиком в свейскую сторону и попадете. – Показал рукой крестьянин. - На пути, верст сорок отсель будет, сельцо Кальягал лежит , поменьше нашего – одиннадцать дворов в нем. Там ижорцы живут православные. У них заночуете. В первую же с краю избу заходите, к Антке Васильеву. От меня, мол, скажите. Примет. А после, пред рубежом самым, последняя деревня - Манина весь зовется . Невелика, да вдоль дороги, как улица пролегла. Ну а далее, за речкой, свейская сторона начнется. – Мужик хитро улыбнулся, и продолжил, чуть голос понизив, дескать, не для чужих ушей, только Кудеяру с Болдырем, хоть вокруг ни единой души. – Сперва деревня Иоутселька лежит, «лебединая гряда» по-нашему, токмо, я отродясь лебедей там не видывал, но поболе нашего села будет. Разрослась недавно, как ихний конунг от податей крестьянство свое освободил. За «Лебедями» иное село - Полвиселька, «коленная гряда» по-ихнему. И верно, словно коленца выписывает – и так и этак холмы разбросаны, на каждом двор стоит, меж ними дорога вьется. А уж за ней, на горушке - крепостца выстроена. Кивеннапой кличут. Ижорцы наши сказывали - в прошлом годе свеи камнем укрепляли ее. Там и кордон свейский с пушками, и люди воинские стоят. Мимо той крепостцы дорога далее на сам Выборг идет.
 
- Что-то не видно ни зги… куда идти-то? - Пробормотал Болдырь, тщетно вглядываясь в белизну снежного покрова. – Завалило поди снегами…
- По деревьям смотри, соколик. На них зарубки-грани имеются, то отметины рубежи погостов наших, да и крестов, как по всей Руси хватает. Они то ж путь-дорогу подскажут.
- Сам-то ходил на свейскую сторону? – Спросил крестьянина Кудеяр.
- Бывало. До Кивеннапы этой самой, крепостцы, значит. Рыбу возил, там и торговались. Отчего и путь помню. А вот далее – ни-ни.
- Ну, прощай, Ондрейка! За хлеб-соль, за кров, спаси Бог! – Атаман решительно повернул коня влево и двинулся вдоль кромки леса, оставляя позади низкие бревенчатые домишки Усть-Охты, снежные шапки которых напоминали грибы, растущие посреди белой пустыни. Болдырь, на прощанье махнув рукой крестьянину, перекрестился, шумно вздохнул и последовал за Кудеяром.
Ночевали в Кальгале. Хозяин стоящего с самого края деревни двора, ижорец Антка встретил сперва неприветливо, но упоминание об Ондрейке, разгладило морщины на его лице. Выслушав просьбу о ночлеге, подумал немного, под звонкий собачий лай разглядывая путников своими крохотными, почти белыми глазами, затем кивнул согласно и отступил вглубь двора, приглашая следовать за собой. Поутру друзья отправились далее. Куда и зачем – никто не спрашивал. Их молчаливый хозяин так и не проронил ни единого слова.
- Манину весь обойдем по лесу. К войне дело, сторожа московская может стоять. Расспросы нам ни к чему. Ондрейка сказал – рубеж по реке идет, вот лесом и выйдем. – Решили по дороге.
Завидев дымок, путники догадались о приближении жилья, разом повернули коней и взяли левее, обходя Манину весь. Продвижение замедлилось. Степные лошади, недовольно похрапывая, осторожно шли шагом, словно опробуя – не соскользнет ли копыто на притаившемся в снежной глубине замшелом круглом валуне, не провалится ли на невидимой гнилой коряге. Через час-другой лес прервался замершим руслом реки. Друзья остановились.
- Вот и рубеж, Болдырь. А там, – Кудеяр показал рукой на другой берег, напряженно вглядываясь в темневший напротив лес, - свейская земля начнется.
- Что? Радостная встреча нас ждет али как? Может, стрелами, да сабельками поприветствуют? А то зарядом свинцовым попотчуют? – Засмеялся казак. – Говорить-то по-свейски не разучился, атаман?
- Не разучился!
- Тогда язык до самой Стекольны ихней доведет, хоть и не нужна она нам вовсе! Я, вона, без языка немецкого, с одной лишь милостью Божьей добрался. А тут… Поехали! – И казак уверенно направил коня через реку.
Что с той стороны, что с этой, лес был одинаков. Молчаливо застыли засыпанные снегом ели, взлетали ввысь стройные сосны, словно корабельные мачты, также чернел густой паутиной тонкоствольный осинник, оттеняя белизну сиротливых берез, те же пригорки и спуски, тот же снег, с притаившимися в глубине валунами и тишина, нарушаемая лошадиным храпом, да звяканьем оружия. Ни одной живой души вокруг, даже белки куда-то все запропастились.
- Словно следит кто-то… - Настороженно оглядывался казак. – Спиной чую, да не вижу.