Проклятие рода
Другое дело бонды и мелкое дворянство, роптавшие против вмешательства Густава в их, как они считали, личную жизнь и хозяйство и постоянно напоминавшие о прошлых вольностях. Хитрый король понимал, что без знати тут не обошлось, но налоги в казну были необходимы, как воздух.
- Неблагодарные и упрямые подданные! – Возмущался Густав. – Они не видят, что за годы моего правления все горы, долины, луга и поля стали полны изобилия. То ли было под датчанами? Мои опытные советники приобщили отсталых шведов к управлению, показали, что такое настоящее римское право. – Здесь король лукавил. Хитроумные немецкие юристы очень ловко обыграли понятие «оскорбление Величества», что позволяло отныне устранять любого недовольного королевской властью.
- Я слышала, что недавно на площади объявляли очередной королевский указ. – Вдруг вспомнила Улла. – Сено должно быть скошено во всем королевстве к дню Св. Улофа, а зерно обмолочено к дню Св. Варфоломея. И еще что-то говорили о католических пережитках – теперь в субботу можно сеять, а в четверг - прясть. Это правда?
- Да, Улла. Нашему королю есть до всего дело. Я рассказывал тебе, как Густав забирался на пришедший корабль и лично проверял все привезенные товары. Отчего бунтуют крестьяне Смоланда? Оттого, что король со своими советниками запретил им торговать мясом и молоком с датчанами. Отныне они должны платить пошлину.
- Вы уходите завтра?
- Да, на рассвете.
- Я приготовлю сейчас все необходимое. Вчера было слышно, как грохотала конница.
- Это ушли немцы. Их повел Стенбок. Мы выступаем позднее, как резерв.
- Как резерв? – Улла даже заулыбалась. – Что же ты раньше не сказал?
- Рассчитываешь, что нам не придется вступать в бой? – Усмехнулся Гилберт.
- Да! – Быстро ответила жена, и уже поднимаясь по лестнице, добавила. - Я быстро, а тебе пришлю Аннику, а то она совсем не видит отца.
Ох, этот очаровательный белокурый чертенок! Пока мать собирала мужа и сына в дорогу, Анника заставила отца подбрасывать ее в воздух, заливаясь журчащим смехом.
- А этот… предводитель мятежников… как его? – Спросила вернувшаяся Улла и забрала разыгравшуюся девочку к себе на руки. Анника возмущалась, сопротивлялась и даже расплакалась, но мать видела, что Гилберту, одетому в латы, совсем нелегко давались детские забавы. Кончилось тем, что Улла позвала служанку и отдала ребенка ей.
- Нильс Дакке.
- Кто он?
- Говорят простой крестьянин. Но сдается мне, что это не так. – Покачал головой Гилберт.
- Почему?
- Для простого крестьянина он слишком хорошо воюет. Осадил и взял одну крепость, сейчас, по слухам, ведет осаду Стекеборга. Возможно, он из бедного рыцарства, набравшийся боевого опыта где-нибудь в Европе, может в Дании. Король за всеми мятежами видит датчан.
- И все?
- Ходят слухи, что он вел переговоры с самим Сванте Стуре и предлагал ему возглавить мятеж, чтобы стать королем, как его знаменитые предки, вернуть на престол династию.
- А Стуре?
- Отказался. Они же с Густавом женаты на сестрах. Кое-кто поговаривает, - Гилберт понизил голос, - что этот Нильс не прочь объявить себя самого одним из Стуре.
- Вот как? – Улла задумалась. По лицу ее пробежала тень. – А может он и есть Стуре? Какой-нибудь незаконнорожденный отпрыск фамилии?
- Нет! – Махнул рукой Гилберт. – Здесь все незаконнорожденные имеют почти такие же права, как и узаконенные дети.
- Всякое возможно… - Уклончиво произнесла жена.
- Да о чем ты? - Не понимал Гилберт.
- На Руси такое случается… - Опять пространно заметила Улла.
- То на Руси! А кого ты имеешь в виду?
- Я просто так… что-то вдруг вспомнилось. - Смутилась жена. – Мы с тобой почти не говорим по-русски, Гилберт… - Прозвучало с упреком.
- Да, Любавушка. – Понуро опустил голову. - Что делать? И видимся-то самую малость.
- И Бенгт теперь… - Опять вспомнила жена.
- Пойми, Любавушка, он уже почти взрослый мужчина. Оглянуться не успеешь, как невестку в дом приведет…
- Да какая невестка? – Вспыхнула Улла. – Он - совсем еще мальчишка! Я ему покажу жену! Никакой жены!
- Вспомни, сколько нам-то было? А? Ненамного старше Бенгта.
- Время было другое!
- Время всегда одно и то же. Рождаться, любить и умирать.
- Господи! Что ты говоришь? Кому умирать?
- Пошутил, Любавушка. Жить и поживать. Все, пошел я. Пора. Спаси Бог, тебе женушка, за заботу, за ласку. Не поминай лихом, да жди нас с Бенгтом.
- Давай, благословлю. – Улла достала заранее принесенную иконку Богородицы, что передали когда-то из Суздаля от самой княгини Соломонии. Осенила, дала поцеловать, сама приложилась. Обнялись, поцеловались, Улла слезу смахнула.
- Ну-ну, не плакать! – Погрозил ей, улыбаясь, Гилберт.
- Не буду! – Грустно вздохнула жена.
Обнялись еще раз на прощанье, расцеловались крепко, окрестила трижды в спину мужа, хлопнула дверь… Улла заглянула на кухню, подхватила на руки Аннику, быстро поднялась с ней наверх. Поставила на место иконку. Достала две свечки – одну себе, другую Аннике. Затеплила от лампады, встали вместе с дочкой на колени, прочли молитву Богородице.
Немцы действительно ушли вперед. Англичане выступили общим отрядом во главе со старым Уорвиком. Гилберт сопровождал маленького принца Эрика. Худенький, словно воробышек, он и был похож на малую пичугу на спине могучего черного мерина. Слева от него Гилберт, справа – Бенгт. Для принца быстро переделали, перекроили латы, повесили небольшой кинжал, решили обойтись без шлема и щита. Итак тяжело. Но мальчик стойко переносил все тяготы и был страшно горд, что отец его взял с собой. Иногда Густав вспоминал о сыне, подъезжал к нему. Гилберт предупредительно уступал место, и несколько минут король и принц ехали бок о бок. Потом Густав пришпоривал коня и устремлялся в голову колонны, где маячила могучая спина старины Уорвика. Предстояло провести в пути несколько дней. По слухам мятежники собрались возле Чусы, маленькой деревушки в сердце Смоланда. Именно туда ушли вперед ландскнехты и рыцарская конница Стенбока.
Был конец октября 1542 года. Осень полностью вступила в свои права, одев леса в разноцветные наряды. Лишь рощи вечно зеленых сосен и елей напоминали о летней поре. Заметно похолодало, и Гилберт старательно укутал Эрика в теплый, подбитый куницей, плащ. Мальчик начал было возмущенно отказываться:
- Я не неженка!
- Правильно, – поддакнул ему Гилберт, - нам нужен солдат в строю, а не хлюпающий носом мальчик. Иначе, Эрик, тебя снимут с коня, пересадят в носилки, накроют тремя толстыми одеялами, и ты пропустишь самое главное, из-за чего мы вышли в поход – сражение.
Принц нахмурил брови и согласно кивнул головой.
- А лицом – вылитая мать. – Подумалось почему-то Гилберту. – Такой же тонкий нос, губы, подбородок, такая же матовая бледность кожи. Только взгляд отцовский, тяжелый.
Войска стояли друг против друга на широком лугу, раскинувшемся перед деревушкой Чиса. Крестьянская растянутая, рассеянная масса прижималась к кустарнику, который переходил в желтеющий березово-осиновый лес, подковой охватывающий весь луг. Напротив них стояло королевское войско. Впереди сверкающая доспехами, с плюмажами на шлемах рыцарская конница. За ней, ощетинившись пиками и алебардами, располагалась фаланга пехоты.
Сквозь щели забрал рыцари бесстрастно представляли себе, как их железный клин сейчас вонзится в серую крестьянскую массу словно топор в дерево. Прозвучала раскатистая команда:
- Vorw;rts! Ehre der heiligen Jungfrau!
Тяжелая конница сдвинулась с места, набирая скорость, с грохотом понеслась к зарослям орешника, слилась в одно целое, похожее на железную перчатку выкинутую вперед. Когда, казалось, под сотнями копыт должны были затрещать кусты, затаптываемые в землю вместе с притаившимися в них людьми, неожиданно запели пастушьи рожки, весь орешник на всю глубину, до самого леса, в мгновение ока ощетинился тонкими, но чрезвычайно прочными и длинными кольями, заостренными на конце. Раздались крики, треск, конский храп, ржанье, лязг мечей, проклятия на шведском и немецком языках.