Игла бессмертия (СИ)

Во дворе началась неописуемая суета. Бабы забегали по двору — одна стала сгонять переполошённых кур в курятник, вторая за водой к колодцу пустилась, третья выбежала из хаты с топором. Перещибка на них орал, собирал казаков, но получалось плохо.
Николай же бросился к своим, в хату, а ему навстречу уже выходили Демид и Фёдор с ружьями за плечом.
— Никак дело? — с улыбкой спросил Демид.
— Да, но пока ждём.
«Ба-бах!» — снова грянул залп. Правый столб ворот надломился посередине, битая уже створка завалилась внутрь.
— Ах, канонир, сучий выкормыш, кучно бьёт! Чтоб ему чирей на глазу вскочил, чтоб его трясучка разобрала! Этак ещё пара залпов, и мы останемся без ворот! Архип, живей!
Казаки и так как могли спешно снимали тяжёлые брёвна и несли их к воротам. Низ уже был заложен, но без земляного вала надёжно защититься от пушек невозможно.
Следующий залп это подтвердил — ядра развалили правую створку и выбили одно из брёвен заклада. В стене появилась брешь в сажень шириной.
— Ал-л-л-ла!!! — раздалось снаружи частокола.
— К стене! — заревел Перещибка.
— Куда нам? — подбежал Николай, но Степан отмахнулся, он подгонял казаков.
— Нэ бачишь?! Ставай да пали!
Но Николай не спешил бежать к провалу, там уже и так теснились казаки и готовились встречать нападавших. На этих стенах с ружьями стоятьнесподручно — как добегут, так и не стрельнешь, не пистолет чай.
— Давай за мной! — скомандовал капрал своим и указал на главный дом.
Солдаты поспешили занять позицию — с высоты третьего этажа, да ещё и на вершине холма, они могли обстреливать врага и на подходе, и во время боя у ворот.
От вражеского лагеря к хутору бежала нестройная, но широкая толпа в сотню с лишним человек. Над головами тряслись лестницы, видны были и верёвки. Возгласы «ал-л-л-ла» то затихали, то разносились вновь. Неожиданно наступающие всем миром отвернули в сторону от ворот.
Защитники недоумевали, но как только толпа сместилась вправо — грянул залп!
Ядра попали точно в пролом и вышибли с этого света сразу пятерых казаков.
— Канонир знает своё дило, — сквозь зубы проговорил Перещибка.
Стой он чуть правее, и сам лежал бы сейчас с раздробленной грудиной.
— Подпустим их поближе, браты, и пальнём наверняка! — скомандовал Перещибка.
— Ал-л-л-ла!!! — взвыли уже ближе.
Однако заминка с атакой дала время Богдану на то, чтобы справиться с собственной артиллерией. Ствол трёхфунтовки лежал на лафете тяжким грузом, и казаки волоком, на верёвках, притащили пушку к провалу ворот.
А татары уж были саженях в ста — как раз картечный выстрел!
Казаки установили лафет на бревно заклада. Поставили клин. В волнении Богдан всё никак не мог засыпать затравочный порох в запальное отверстие — спешил и не нашёл рог, вот и сыпал с руки. А враги были близко — хоть в лица гляди!
— А ну-ка, смирно, калмык косоглазый! — гаркнул он сам себе и тут же засыпал.
Поднесли запал, и Перещибка махнул рукой.
«Ба-бах!» Сноп картечи полого ударил из пролома снизу вверх, прорубив страшную просеку в рядах атакующих. Верхами прошёлся свинцовый град — многих и многих побил, а тех, кого пропустил, охладил так, как и ведром из проруби не остудишь. Когда сверху, с боков просвистит смертоносный свинец, а перед тобой вместо спины друга вдруг курится дымом жерло пушки, ещё не так охолонёшь, а как бы не до мокрых портков. Лишь ветераны знают, что сейчас, в этот самый миг после выстрела, и нужно рвануть вперёд ещё быстрее, чтобы успеть пропороть штыком брюхо проклятым вражьим пушкарям. Но крымские татары к такому не были привычны — победный крик захлебнулся, центр нападавших выкосило, хоть края ещё бежали вперёд.
Сразу за пушкой пальнули из пистолетов и ружей казаки, со второго этажа слитно и точно выстрелили солдаты. На краткий миг дымы застелили всё перед стенами… а потом из порохового тумана выбежало лишь несколько татар, остальные удирали обратно. Обнаружив себя в одиночестве, немногие смельчаки тоже показали спины.
— А-а-а-а! Сучье семя! Заряжай, братки, скорее пули. Всыпем им на посошок! — закричал, тряся саблей, Перещибка.
 
Одиночные выстрелы вслед отступающим видимых результатов не принесли, но этого было и не нужно — на стенах вовсю кричали и радовались победе.
Степан, однако ж, не забыл горького опыта, скомандовал отойти от стены, и вовремя — новый залп ударил в укрепление.
Богдан пальнул из своей пушки в ответ, и ядро прошило высокий княжий шатёр.
— Ага, ну зараз мы повеселимся! — хлопнул в ладоши Перещибка. — А ну-ка, тягайте угли из печей — подпустим им красного петуха!
Бабы, которые не послушались и всё время маячили в дверях своих хат, быстро принесли жаровню с углями. Богдановы помощники положили на них несколько ядер, да ещё присыпали сверху. Разогрев не затянулся, и вскоре раскалённые ядра были готовы.
Во вражеском лагере и так уже что-то горело — поднимался дым, но Богдан целил именно в княжий шатёр. С третьего выстрела шатёр вспыхнул и в считаные мгновения сгорел совсем.
— А-ха-ха, нехай этот пёс шелудивый в конуре поживёт! — под общие радостные вопли прокричал Перещибка.
Вскоре после этого взаимный обстрел прекратился.
Все радовались победе, кричали, палили в воздух, Богдан ударил себя в грудь и пошёл вприсядку под общее прихлопывание. Демид крутил ус, но не решался ещё тоже пойти в пляс, и только Фёдор стоял смурной.
Тот белый живой глаз из сна осколком сидел у него в голове. Никогда в жизни он ещё не испытывал такого испуга. С тех пор страх перед нечистой силой воплотился в его душе в виде колдуна, и нынешняя победа не радовала солдата. Он безотчетно верил, что когда в дело вступится этот чёрт, то даже и горевать будет некому.
Постепенно веселье затихло, и сразу же на хуторе закипела работа — казаки закладывали ворота и носили землю с раскопа, бабы снимали солому с крыш и вязали её в снопы, чтобы не дать врагам возможности поджога.
Солдаты тоже участвовали в общих делах, привлекли и Олега.
Парень и не представлял себе, что окажется когда-нибудь в осаждённой крепости. Мысли его по этому поводу разнились: с одной стороны, он порицал войну и само желание людское убивать ближних. С другой — он немало читал и слышал от монастырских братьев о героических защитниках монастырей прошлого, когда монахам приходилось браться за оружие и оборонять святые стены. Побывать на месте этих, без сомнения, святых братьев казалось очень заманчивым.
Однако сразу после начала сражения Николай строго-настрого запретил ему покидать дом казацкого головы. Это непременно расстроило бы Олега, если бы прямо над ним, на втором этаже, Перещибка не запер свою дочь. Её крики и угрозы были прекрасно слышны через тонкий, в одну доску, настил пола второго этажа. Ах, если бы он мог как-то её утешить, поговорить…
Штурм длился на удивление недолго, и теперь, оказавшись на поле брани, Олег с удивлением и восторгом взирал на следы от вражеских ядер и сами ядра, на разрушения от обстрела и на слаженную работу людей.
«Вот когда люди сплачиваются, становятся настоящими братьями и сёстрами, точно из Святого Писания», — с восторгом подумал он и сразу же включился в работу: стал носить землю к воротам.
Только он высыпал первый мешок, как увидел неподвижные тела, аккуратно сложенные в сторонке, у стены. Они лежали ровно, как не лежат обычно люди, а раны кричали об их участи.
Осторожно, опасливо подошёл Олег поближе и присел возле. Пятеро лежали рядом — один старик, трое мужчин и парень его, Олега, возраста. На их лицах не было страдания, они умерли мгновенно — на лице молодого ещё можно было разглядеть восторг и удивление. Теперь он смотрел распахнутыми глазами в небо.
 
Никак не защитили казаков старинные кольчуги. Раны, огромные, гранатовые от запёкшейся крови, с вдавленными кусочками стальных колец по краям — как же чужеродно и непоправимо смотрелись они на телах. Тех, кто попался на пути ядер во втором ряду, переломало — вмятины и сплющенные кольца от кольчуг указывали на места попаданий.