Отраженье багровых линз (СИ)

Через пару-тройку километров грунтовки, ибо рискованно было соваться на шоссе, показался первый ориентир, знаменовавший начало моего пути — Мегион. Город у реки Обь, издали схожий со своим соседом Нижневартовском такой же жуткой пустотой, но… он, в отличии от него, будто застыл в прошлой эпохе. В прошлой ли? Нетронутые дворики, немногочисленные, сокрытые серым автомобили, словно просто дожидающиеся своих хозяев. Вороша не столь обильную серость улиц, я задумался: “А видел ли вообще Мегион ударные волны? Болезнь с голодом, жуткое пламя бунтовщиков?”. Вероятно, это прозвучит глупо, но сними эту серость осадков и получиться иллюстрация из книги про счастливую жизнь советского человека!
Из скромного здания местной аптеки я вышел ни с чем. “И на что я рассчитывал?” — Снова спросил я себя и направился к ближайшему подъезду. Подобные мероприятия рутинны и по большей части бесполезны, но порой приносят и свои плоды: в одной из коммунальной кухни, под тумбочкой оказалась на треть пустая пачка «Мукалтин».
Перед уходом в тени леса, где пролегал мой маршрут далее, я оглянулся. Не смотря на тихий и спокойный приём этого городка, он не переставал казаться жутко пустым, а даже наоборот. Его умиротворённость ещё более настораживала и отстраняла. Я решил исчезнуть, подумав, что попросту оправдываю свой уход, причина которому — движение вперёд. Движение в хвое, не давшей выползти и после заката.
Тишина. Она была везде: и внутри, и снаружи. Я долго сражался с сорняками мыслей о Мегионе, когда расставлял примитивную сигнализацию из мусора, обустраивал место ночлега и готовил дрова, но окончательно сразить бестию вышло только после остановки. Я сидел у ствола пихты и рассматривал звёздное небо, поддавшись ласковому ветерку и потрескиванию поленьев. Подсобрав на старом спальнике ноги, я понял, что такому редкому ныне уюту не помешает ни середина ноября, ни то, что всего в сорока километрах возвышается радиоактивных некрополь. В руке непроизвольно оказался дозиметр, табло которого указывало: «0,37 мкЗв/час». “Без выхода за норму.” — Рассудил я и взглянул на подвешенный армейский котелок с закипающей кашей. За ним на голой земле сидел силуэт.
— Не думал, что ты покинешь наш дом. — Сверкнул багрянец.
Я не был готов к контакту с ним после всего случившегося и даже не мог подумать, что он пойдёт за мной, но раз он здесь… «Не могу назвать то место домом» — Вывел я в дневнике из-под спальника.
— Из-за смерти близких? — Спросил тот риторически. — А как насчёт меня? Я для тебя какая-то игрушка?
Я безынициативно покачал головой. Или мне так показалось.
— Помню твои глазки горошины при нашей первой встрече. — Добро усмехнулся собеседник. — Глупо было скрывать страх, я вижу людей насквозь. Понимаю эмоции, переживания. Вижу цели да намерения.
Отложив растрёпанную книжку, я аккуратно снял с костра котелок и взялся за ложку.
— Замечу. — Поднял свой чёрный палец неугомонный. — Твои действия подданы чувствам и ожидаемы. Если бы не детская любовь к отцу, не стыд перед ним, ты и задумываться б не стал о подобной авантюре!
От каши исходил вкусный аромат, так и не терпится попробовать!
— Неужели ты на что-то надеешься? — Развёл руками зелёный слоник. — Прошло ведь года полтора, наверняка кости Аристарха, где бы они не были, обгладывают давно крысы! Возвращайся, пока не поздно! Не ищи погибель, как папаша.
Избавиться от его пустомельства — заветная мечта. Зачем вообще эта псина, преступившая рамки морали, увязалась за мной? На что я ему?
Воображаешь, как всегда? — Фыркнула морда. — Убрать меня вздумал?
Я и не заметил, как котелок с прибором заменил лежащий в спальнике Наган. Раздался глухой взвод курка.
Что же, мой дорогой друг. — Встал ненавистник на ноги. — Надо и честь знать!
В след ему сверкнули пламенные искры: костёр с наслаждением принял новое полено. А я с упоением положил в рот ложку горячей каши.
День второй.
Утренняя морось. По защитному листу карты скатывалась влага, а я, засев в рытвине у шоссе «Сургут-Нижневартовск» сверял свой маршрут, следующий пункт которого находился аж в ста километрах от прошлого. Сотня тысяч шагов через леса, овраги и редкие рощицы.
 
К полудню, выйдя из лесу в хвойных иглах, грязи и поту, я рухнул наземь пригорка. На пелену жухлой травы, показавшейся утопающе мягкой периной, с которой тяжко подняться даже по истечению получаса! Тогда, разводя сонные от дремоты веки, заспанный парень не сразу и заметил, что на низкую ветвь можжевельника напротив села невероятно красивая птица. Заметный хохолок, розовато-серый окрас, грация отточенных движений. Парень успел уловить лишь последние секунды поиска ягодки и начало стремительного полёта, но ему хватило б и тысячной части от произошедшего.
Улыбка не сходила весь оставшийся день. Не сошла и вечером, когда за перелеском открылись топи невиданных конца, о переходе которых не шла и речь. Это не то чтобы опасно, но может занять невероятное количества времени, коего в распоряжении крупицы.
“Плевать!” — Не сошла с лица улыбка. — “Пойдём по шоссе!”.
День третий.
Почему я раньше не двигался по шоссе? От малозаметной дрожи страха, что топчу землю не один и в любой момент могу оказаться на мушке самопала или с огромной шишкой на лбу в канаве? От нежелания встретить незнакомых мне людей, понять сущность которых в нынешних реалиях невообразимо?
«Боюсь не дойти до отца.» — Вывел я карандашом в дневнике, собираясь выпить последние таблетки «Мукалтин». Вероятно, преувеличиваю, но каждый человеческий страх может порой занять одну из ключевых ролей в истории.
Путь пролегал чрез таёжную речушку, посреди единственного моста над которой зияла брешь. Проблем она не доставила: бетон крошился от любого давления на оставшейся метровой тропке, но берцы то увидели противоположный берег! Дело в том, что разрушения вовсе не от ядерной боеголовки — эта могла быть авиабомба. Одна она быть не могла, следовательно, мост — часть воздушной атаки в рамках наступления? Я не слышал от переживших про военные действия до термоядерного конфликта, но их наличие на глаза: разрушенный мост, блокпост на дороге далее.
Блокпост.
Завидев укрепления на подъёме шоссе, я тут же спустился в ближайшую канавку у бетонки. За металлическими ежами с колючей проволокой для остановки техники шли дзоты с перекрывающими шоссе стрелами шлагбаумов. “Серьёзная защита.” — Размышлял я. — “Зачем так перекрывать бетонку? Неужели догадки о военных действиях имеют место или это предосторожность? Защита какого-то стратегического объекта или структуры? Но от кого?”.
Заградительный пункт оказался брошен, что неудивительно, давно. Пустые, развеваемые ветром палатки уже не содержали в себе солдатских подразделений, не было нужды в закрытом брезентом автомобиле на краю территории, в дополнительном укреплении офицерского штаба с потрёпанным флажком на макушке, внутри которого, на удивление, оказалось не так заброшенно. Радио на книжной тумбе, кровать с подвешенной над ней гитарой, нескромная мебель — только слой пыли говорил о возрасте используемого, как и скрученное ёжиком тело за ящиком у входа. Заветшалый солдат закрывал натянутый тонким череп так, словно не желал, чтобы его увидели…
— Я не хочу, чтобы ты видел меня такой… — С тяжёлым хрипом закрывала лицо матушка. Её руки, как и вся кожа на теле, была усеяна язвинами, и лишь проблеснувшее кольцо на безымянном пальце напоминало, что жизнь прожита не зря. Мы все понимали, что осталось недолго. Наверняка понимал и отец, ценя кольцо и на своём безымянном пальце, кое перекрывало старую наколку.
— Какой бы не была, — Раскрыл я её руки. — ты остаёшься моей мамой. И раз на нашем пороге уже давно сопит смерть, пускай последнее, что ты будешь видеть, будут лица твоих близких!
Присев на корточки, я заметил какую-то смятую пачку под закостенелым рукавом советского кителя. «Димедрол» — Гласила надпись. “Здесь наверняка должен быть медпункт.” — Подумал я, вернув солдату его погибель. — “Либо пропустил, либо еще не дошёл.”