Шолохов. Незаконный
Их слова неотделимы от их лиц и судеб.
Имя и судьба Шолохова приоткрывают нам пути в его род.
Его род разветвляется в русский народ.
Каждая ветвь этого рода для нас дорога и значима. И мы зачарованно смотрим, как с разных краёв Руси-России – Новгорода, Чернигова, Рязани – собирался его гений. Даже сам по себе этот разброс – север, юг и центр России – символичен.
Жизнь же Шолохова является ещё и замечательной иллюстрацией ко всем его романам и помогает увидеть их иначе, глубже, по-новому.
Как судьба Есенина заставляет глубже понимать его поэзию.
Как судьба Льва Николаевича Толстого, судьба Бунина, судьба Андрея Платонова помогает нам совсем иначе, лучше, чище видеть, осознавать написанное ими.
* * *Дочка Маша привезла из Москвы в Вёшенскую собаку.
Рассказала: заходили с мужем в подъезд, а псина первой юркнула в дверь. Подумали: может, домой идёт, хоть слишком уж грязная для домашней собаки. Лифт вызвали – она в лифт. Ну, поднялись вместе с ней. Дверь в квартиру открыли – а она туда.
Делать нечего – отмыли.
У новой питомицы оказалась длинная шелковистая шерсть с чёрными пятнами. Определили её, как финскую лайку, хотя была она всё-таки дворнягой. Сводили к ветеринару – проверить, здорова ли. Ветеринар сказал: здорова. Только беременна.
Шолохов назвал собаку Дамкой, и едва ли в честь автора «Стремени».
Родила она девять щенков – всех раздали: шолоховские же! К тому же, как неизменно уверяли новых хозяев, породистые.
Дамка влюбилась в хозяина. Хозяин влюбился в неё. Собака неотступно ходила за Шолоховым. Целыми днями сидела в его комнате. Когда являлась гости, во все глаза следила за происходящим: любой резкий жест – и тут же раздавался её рык: не надо размахивать руками.
Обладала удивительным навыком: на вопрос хозяина «А где у нас Мария Петровна?» – бросалась, находила хозяйку и вела её к Шолохову.
…Мы бы так любили своих лучших русских сыновей, как собака его любила.
Глава семнадцатая
Над Тихой водой
Ещё в 1974 году, в преддверии тридцатилетия дня Победы, в ЦК задумали создать масштабное кинополотно о Великой Отечественной: чтоб и послевоенному поколению показать, как было, и фронтовиков почтить, и миру напомнить.
Выбор режиссёра был очевиден – получивший за экранизацию «Войны и мира» премию «Оскар» всемирно прославленный Сергей Бондарчук.
У Министерства обороны возникла идея экранизировать подобающие дате маршальские мемуары, но для Бондарчука не менее очевиден был выбор литературной основы: «Они сражались за Родину».
В ЦК спорить не стали: Бондарчук и Шолохов – что лучшего желать в такой юбилей?
Съёмки начались в конце мая. А 10 июня 1974 года Бондарчук привёз в станицу Вёшенскую целую делегацию: помимо партийного сопровождающего, директора и оператора картины, с ним нагрянули актёры Иван Лапиков, Юрий Никулин, Вячеслав Тихонов, Георгий Бурков и Василий Шукшин.
Все они уже были, причём без проб, утверждены на роли и успели отыграть в нескольких эпизодах.
Актёры ждали от Шолохова доброго напутствия.
Но был один человек, который хотел большего: Шукшин.
Прозу Шукшина Шолохов читал и к нему присматривался.
Шукшину шёл 45-й год. Шолохову в те летние дни, когда происходили события, описанные в романе «Они сражались за Родину», было 37. Но странным образом получилось так, что Шолохов превосходил Шукшина по возрасту не только сейчас, в свои без малого 70, но даже в те 37 – ведь к тому времени он был автором «Тихого Дона» и ещё двух томов высочайшего уровня прозы.
Шукшин всё острее мучился неразборчивой гонкой своей жизни и вглядывался теперь в Шолохова, словно пытаясь понять: как он успел ещё тогда, к середине войны, не достигнув сорока, сделать то, что Шукшин, надрываясь, всё не мог успеть: сказать непререкаемое слово без скидок на что бы то ни было.
Он ехал к Шолохову напряжённо, волнительно, с несколькими огромными вопросами.
При этом надо понимать, кто такой был Шукшин к 1974 году. Народный любимец всея Руси, обладавший беспримерной, не меньше, чем у Высоцкого, популярностью и узнаваемостью: снявшийся в 25 фильмах, сам, как режиссёр, снявший пять полноценных картин, он был автором «Калины красной», вышедшей в прошлом, 1973 году. Фильм стал абсолютным лидером проката: его посмотрели свыше 60 миллионов человек. Как автора нескольких книг прозы, Шукшина самого экранизировали – был уже фильм «Конец Любавиных» по его роману «Любавины», написанному под безусловным влиянием шолоховских романов, как, впрочем, по факту, весь жанр советского эпоса – от «Вечного зова» Анатолия Иванова и цикла «Пряслины» Фёдора Абрамова до «Канунов» Василия Белова и трилогии «Судьба», «Имя твоё», «Отречение» Петра Проскурина. Имя Шукшина прочно стояло в ряду ведущих «почвенников». Главным делом своей жизни он видел экранизацию второго своего романа «Я пришёл дать вам волю», посвящённого Степану Разину.
Георгий Бурков вспоминал, что Шукшин «надеялся на отдельную встречу, готовился к ней… Он как бы хотел что-то вроде благословения, чтобы Шолохов какое-то слово заветное ему сказал с глазу на глаз…».
О чём он хотел сказать, спросить? Едва ли Шукшин сам знал до конца.
О надорвавшемся в катастрофах столетия русском народе.
Он уже готовился к съёмкам своего Разина и, конечно же, хотел говорить о нём: правдолюбце, который взыскует лучшей доли для всех, а в ответ его ломает государство, клянёт казённая церковь – но народ при этом своего героя помнит и поёт о нём песни из столетия в столетие.
Шукшин, конечно, болел темой донского казачества, которое он, выросший в Сибири, знал плохо, додумывал по ходу написания романа, интуитивно угадывая суть происходящего и путаясь в этнографии. Казаки у Шукшина изъяснялись «сибирским» языком, ходили по какой-то особой земле, где едва угадывалась донская степь – но для тех задач, что он себе ставил, это, быть может, и не имело определяющего значения.
Он, рискуя быть обвинённым в богохульстве, видел своего Разина подобием Христа, который осмысленно шёл на Голгофу.
И сходство, и различия шукшинского Разина и шолоховского Мелехова – очевидны. Оба героя настояны на одном: бесстрашном, неистовом поиске правды. Но Мелехов – сомневается, а шукшинский Разин с какого-то дня – уже нет, оттого, что, позвавший за собою людей, уже не имеет на это права. Оба мучаются на своих путях, греша и оступаясь, и страшная рана у обоих разрастается ровно посредине души.
Помимо этого, роднило Шукшина и Шолохова природное знание русской смеховой культуры, пересмешничество, порой весьма жёсткое. Бондарчук очень точно выбрал Шукшина на роль Лопахина, видя в его характере затаённое скоморошество, которое могло перейти то в припадок бешенства, то в приступ невыносимой жалости ко всему сущему.
Будучи сибиряком по роду, Шукшин был по-южному резок, вспыльчив. Его гибельный загул был в чём-то «казачьим», безоглядным: как лихое мелеховское пьянство посреди войны.
Едва ли Шукшин хотел услышать конкретные ответы. Но точно ждал отклика на то, что у него болело.
Однако не мог же он этой болью делиться при всех!
В присутствии съёмочной группы нельзя было затеять разговор о Разине: товарищи решат, что Вася тянет одеяло на себя, да и Бондарчуку может не понравиться – за другим же приехали. Притом что сам Бондарчук, оставив актёров в гостинице, с утра ушёл к Шолохову и проговорил с ним несколько часов.
Бурков прав: Шукшин сильно надеялся, что Шолохов уделит ему отдельное время.
В жаркий донской полдень Михаил Александрович и Мария Петровна встретили артистов во дворе, разглядывая их, словно Тарас Бульба с женой вернувшихся с учёбы Остапа и Андрия.
Перешли за стол: закусить, чем бог послал, без особых излишеств, но по рюмочке предложили.
Мария Петровна вспоминала про Шукшина: «Он ничего не ел, не пил. Всё смотрел на Михаила Александровича…»
Василия Макаровича не унизили вопросом, отчего он не выпивает и не имеет аппетита: Шолохов сам шепнул жене, что у него язва желудка и подносить ему не надо.