Шолохов. Незаконный
Всё это, на самом деле, давало ложные цели и несколько запутывало ситуацию.
Среди «оттепельных» витий евреями были далеко не все.
Ни Шолохов, ни другой крупнейший советский писатель, которого причисляли к руководителям «русской партии» – Леонид Леонов, – не были ни черносотенцами, ни сталинистами.
Впрочем, в их кругу встречались разные люди; к примеру, Софронов и Бубеннов имели устойчивую антисемитскую репутацию и являлись несомненными сталинистами. Однако, имея крепкие системные позиции, они проигрывали своим оппонентам в известности и читательской востребованности.
Зато всё более разрастался ряд представителей культуры, которые находились – и политически, и бытийно, на человеческом уровне, – словно бы между партиями консерваторов и либералов и не могли быть отнесены ни к первым, ни ко вторым, – от Твардовского, Катаева или переживающего мучительные трансформации Симонова до Дмитрия Лихачёва и Василия Шукшина. Подобным образом чувствовали себя очень и очень многие. Однако это крыло с каждым годом всё более и более склонялось к либеральным воззрениям.
Та самая золотая середина, должная хранить здравомыслие нации, таяла.
«Русская партия» понемногу становилась объектом столичного скепсиса и насмешек.
«Западники» приобретали всё большее влияние.
Страна нуждалась в честном, а не кривом зеркале, в котором могла разглядеть себя.
* * *Знания о событиях второй половины 1930-х, что носил в себе Шолохов, были беспрецедентны. Он помнил Ягоду, Ежова, Берию. Он пережил нескольких региональных и районных руководителей НКВД. Он знал огромное количество историй про судьбы людей, попавших под репрессивный каток, и сам был персонажем этих историй.
Он ходил по грани, он спасал. Он переписывался со Сталиным и провёл с ним часы в личных разговорах. Он пересёк это гиблое время наискосок, а не пересидел, прячась. Он точно не хотел, чтобы этой темы коснулись люди, одержимые обидой или желанием вынести счёт отечеству, занимая притом прокурорскую позицию.
Само побуждение рассказать, как было на самом деле, оказалось для Шолохова словно бы живительным. Теперь он истово хотел вернуться к прозе, к прежним своим десятилетней, а то и большей давности задумкам.
Видя, как, какими словами говорит о той трагедии Солженицын, он был убеждён, что найдёт иные слова, которые откроют правду, но не введут народ в искушение убить собственную страну.
В разгар пражских событий Шолохов вернулся к роману «Они сражались за Родину», к первой её книге, где события уведены в предвоенные годы.
Точкой отсчёта в романе должен был стать 1939-й: финал репрессий, поражение республиканцев и установление диктатуры Франко в Испании, события на Халхин-Голе. Клубок трагедий, который следовало бережно распустить.
Летом Шолохов написал одну из глав: судя по всему, она должна была завершать первую книгу.
Главред «Правды» Михаил Васильевич Зимянин попросил тогда Шолохова дать газете что-нибудь из нового романа к 7 Ноября.
Ну как не пособить родному человеку – держи, дорогой товарищ. В первых числа сентября Шолохов передал новую главу газете «Правда».
* * *Довольный Зимянин распечатал бандероль и бережно положил на стол.
В шолоховской рукописи было сорок страниц печатного текста.
Неглупый, но крайне упрямый мужик, один из руководителей партизанского движения в Белоруссии, по взглядам – насколько это возможно со скидкой на то время – русский националист, бывший министр просвещения БССР, Зимянин, конечно же, читал у Шолохова всё: и рассказы, и оба романа, и военные главы «Они сражались за Родину». А тут – предыстория: даже сердце заныло от предвкушения.
Приступил к чтению.
…Июнь 1941-го. До войны остались считаные дни.
К Николаю Стрельцову в его станицу едет погостить вышедший из тюрьмы старший брат Александр. Отсидел он четыре с половиной года. То есть его посадили в самом начале 1937 года, сосчитал Зимянин в голове и тут же уткнулся в строчку: «Братец-то генерал, да ещё пострадавший от советской власти…»
Бегло пролистав ещё раз сорок страниц текста, Зимянин увидел знакомые фамилии: Сталин… Ежов… Берия… Вздохнул и продолжил читать.
Директор МТС, где работает старшим агрономом Стрельцов, говорит: «Что делают с людьми – уму непостижимо! Продержат в тюрьме или в лагерях четыре года, а потом: “Извините нас, вышла ошибка. Подпишитесь, что не будете разглашать и трепаться, как мы с вами обращались, и катитесь к чёртовой матери!” Так ведь эти суки делают? Точно так! Я сам в тридцать седьмом отсидел под следствием восемь месяцев, знаю до тонкости ихние обычаи и повадки!»…
Директора зовут Иван Степанович Дьяченко и списан он был, судя по всему, с многострадального Корешкова, тоже Ивана, и тоже главы МТС.
Дьяченко и Стрельцов пытаются меж собой разгадать, кто же позволил «этим сукам» так издеваться над людьми.
Дьяченко спрашивает:
«– Как думаешь, почему брата освободили?
Стрельцов молча пожал плечами. Вопрос застал его врасплох.
– Ну всё-таки, как ты соображаешь?
– Наверное, установили в конце концов, что осудили напрасно, вот и освободили.
– Ты так думаешь?
– А как же иначе думать, Степаныч?
– А я так своим простым умом прикидываю: у товарища Сталина помаленьку глаза начинают открываться.
– Ну, знаешь ли… Что же, он с закрытыми глазами страной правит?
– Похоже на то. Не всё время, а с тридцать седьмого года.
– Степаныч! Побойся ты бога! Что мы с тобою видим из нашей МТС? Нам ли судить о таких делах? По-твоему, Сталин пять лет жил слепой и вдруг прозрел?»
Дьяченко раскрывается перед Стрельцовым, рассказывая свою историю, до степени смешения похожую на мытарства шолоховских товарищей из вёшенского райкома.
«Так вот, Микола, я тебе об этом никогда говорил, не было подходящего случая, а сейчас скажу, как через свои нервы в тюрьму попал: в тридцать седьмом я работал заведующим райземотделом в соседнем районе, был членом бюро райкома. И вот объявили тогда сразу трёх членов бюро, в числе их первого секретаря, врагами народа и тут же арестовали. На закрытом партсобрании начали на этих ребят всякую грязь лить. Слушал я, слушал, терпел, терпел, и стало мне тошно, нервы не выдержали, встал и говорю: “Да что же вы, сукины сыны, такие бесхребетные? Вчера эти трое были для вас дорогие товарищи и друзья, а нынче они же врагами стали? А где факты их вражеской работы? Нету у вас таких фактов! А то, что вы тут грязь месите, – так это со страху и от подлости, какая у вас, как пережиток, ещё не убитая окончательно и шевелится, как змея, перееханная колесом брички. Что это за порядки у вас пошли?” Встал и ушёл с этого пакостного собрания. А на другой день вечером приехали за мной…
На первом допросе следователь говорит мне: “Обвиняемый Дьяченко, а ну, становись в двух метрах от меня и раскалывайся. Значит, не нравятся тебе наши советско-партийные порядки? Капиталистических захотелось тебе, чёртова контра?” Я отвечаю, что мне не нравятся такие порядки, когда без вины честных коммунистов врагами народа делают, и что, мол, какая же я контра, если с восемнадцатого года я во Второй Конной армии у товарища Думенко пулемётчиком на тачанке был…»
Описав, как его били, Дьяченко горько признаётся: «За восемь месяцев кем я только не был! И петлюровцем, и троцкистом, и бухаринцем, и вообще контрой и вредителем сельского хозяйства… А окончилось тем, что первых трёх из нашего бюро расстреляли, меня и ещё одного парня, начальника милиции выпустили, а четырёх остальных членов бюро загнали в лагеря. Там они и до сей день нужду гнут».
И дальше: «Сам сидел у своих, свои же били меня, как сукина сына, и заставляли и на себя, и на своих друзей поклёпы писать… Вот с каких пор я пугливый стал».
Зимянин дочитал до этого места и совсем затосковал. Ещё брат из тюрьмы у Стрельцова не вернулся, а уже такое творится.
Наконец приехал брат – Александр Стрельцов.