Шолохов. Незаконный
Автор считал, что не нужны.
К чему он клонил, сразу все догадались.
В Союзе писателей евреев было 33 процента. Каждый третий! Большинство из них публиковались под псевдонимами. Разнообразные внешние и внутренние политические обстоятельства давно уже заставляли обратить внимание на этот факт.
Еврейский антифашистский комитет принял, по мнению советского руководства, слишком деятельное участие в создании теории Холокоста. Это кардинально противоречило советской доктрине о злодеяниях нацистов против всех народов мира, в первую очередь славянских. Русские, белорусы, украинцы, поляки – все они понесли чудовищные человеческие потери.
Комитету поставили на вид, но там не вняли.
Другим раздражителем стали явные произраильские настроения в этой среде. В то время как руководство образованного не без сталинского участия государства Израиль занимало теперь проамериканские позиции.
В январе 1949 года в Союзе писателей едва не произошёл переворот: группа литераторов, как доложили Сталину, в основном еврейской национальности, пыталась сместить с поста Александра Фадеева. В ответ советская печать развернула кампанию против «буржуазных космополитов», длившуюся до марта.
В том же году кураторы и руководители Еврейского антифашистского комитета – 125 человек – были арестованы по обвинениям в связях с сионистскими кругами и до 1951 года продолжали оставаться под следствием.
Здесь необходимо помнить, что большевистская власть не менее жёстко реагировала на создание русских и всех иных националистических организаций.
В любом случае, к началу 1950-х в культуре подспудно начало складываться противостояние между «русской» и «западнической» партиями. Статья Бубеннова служила пробным камнем, запущенным вторым эшелоном партийных управленцев, пытавшихся разобраться, какова будет реакция литературного сообщества.
Шаткость позиции Бубеннова состояла в том, что генсек тоже писал не под своей фамилией, равно как и его великий учитель Ленин. Заранее это понимая, автор статьи атаковал первым: «Очень многие революционеры, общественные деятели, писатели и журналисты демократического направления, боровшиеся против царизма, зачастую работавшие в подполье, были вынуждены самой жизнью, всей обстановкой своей деятельности скрываться за псевдонимами и кличками. После социалистической революции, установившей новый общественный строй в нашей стране, положение резко изменилось. Основные причины, побуждавшие ранее скрываться за псевдонимами, были уничтожены».
Закрыв эту щекотливую тему, Бубеннов продолжал: «Несмотря на всё это, некоторые литераторы с поразительной настойчивостью, достойной лучшего применения, поддерживают старую, давно отжившую традицию. Причём многие из этих литераторов – молодые люди, только начинающие свою литературную деятельность».
Перейдя к примерам, Бубеннов повёл себя весьма оригинально. Он писал: «Молодой и способный русский писатель Ференчук вдруг ни с того ни с сего выбрал псевдоним Ференс. Зачем это? Чем фамилия Ференчук хуже псевдонима Ференс? Марийский поэт А. И. Бикмурзин взял псевдоним Анатолий Бик. В чем же дело? Первая треть фамилии поэту нравится, а две остальные – нет? Удмуртский писатель И. Т. Дядюков решил стать Иваном Кудо. Почему же ему не нравится его настоящая фамилия?»
Не назвав ни одного литератора еврейской национальности, Бубеннов перешёл к выводам: «Нам кажется, что настало время навсегда покончить с псевдонимами. Любое имя советского литератора, честно работающего в литературе, считается в нашей стране красивым и с большим уважением произносится нашим многонациональным народом».
6 марта Бубеннову в той же «Комсомольской правде» ответил Константин Симонов – безусловно более влиятельный и знаменитый писатель, являвшийся тогда основным шолоховским конкурентом. Родившийся в семье генерал-майора Михаила Симонова и княжны Александры Оболенской, Симонов носил собственную фамилию, однако, как мы уже знаем, сменил имя. При рождении он был наречён Кириллом, но подросший мальчик не выговаривал букву «р». В юности Симонову даже представляться было сложно, чтоб его не переспросили: «Как вас зовут, простите?»
В своей статье «Об одной заметке» Симонов весьма жёстко поставил Бубеннова на место: «В советском авторском праве узаконено, что «только автор вправе решить, будет ли произведение опубликовано под действительным именем автора, под псевдонимом или анонимно» (БСЭ, 2-е изд., т. 1, с. 281). Однако ныне решение этого вопроса, ранее решавшегося каждым литератором самостоятельно, взял на себя единолично писатель Михаил Бубеннов и, решив его один за всех, положил считать отныне литературные псевдонимы «своеобразным хамелеонством», с которым «настало время навсегда покончить».
В своей заметке «Нужны ли сейчас литературные псевдонимы?» («Комсомольская правда», № 47) Михаил Бубеннов привел список ряда молодых литераторов, литературные псевдонимы которых пришлись ему, Бубеннову, не по вкусу.
На мой взгляд, было бы разумней, если бы Бубеннов обратился со своими соображениями к этим товарищам лично и порознь, а не в печати и чохом…
Мне лично кажется, что Бубеннов сознательно назвал псевдонимы нескольких молодых литераторов и обошёл (а он мог бы быть расширен) список псевдонимов известных писателей, ибо, приведи Бубеннов его, сразу бы стала во сто крат наглядней (явная, впрочем, и сейчас) нелепость бесцеремонного и развязного обвинения в «хамелеонстве», по существу, брошенного в его заметке всем литераторам, по тем или иным причинам (касающимся только их самих и больше никого) избравшим себе литературные псевдонимы.
Мне остаётся добавить, что аргументы, приводимые Бубенновым против литературных псевдонимов, в большинстве смехотворны. «Наше общество, – пишет Бубеннов, – хочет знать настоящие, подлинные имена таких людей и овевает их большой славой». Непонятно, почему наше общество хочет знать и овевать славой фамилию Кампов и почему оно не должно овевать славой литературное имя Борис Полевой?»
Аргумент с Полевым выглядел беспроигрышно. Во-первых, он был русским. Во-вторых, являлся главным литературным открытием последних лет: опубликовав в 1947 году написанную за 19 дней «Повесть о настоящем человеке», он получил не только Сталинскую премию, но и признание читателей: тираж его книги к 1951 году достиг полутора миллиона экземпляров.
«…если уж кому и надо теперь подыскивать оправдания, – отчитывал зарвавшегося литератора Симонов, – то разве только самому Михаилу Бубеннову, напечатавшему неверную по существу и крикливую по форме заметку, в которой есть оттенок зазнайского стремления поучать всех и вся, не дав себе труда разобраться самому в существе вопроса».
Конечно же, Шолохов знал, что Горький – не Горький, Серафимович не совсем Серафимович, и только что упокоившийся его товарищ – не Платонов, а на самом деле Андрей Платонович Климентов, взявший, как и Серафимович, псевдоним по имени отца. Но он – вмешался.
«Чем же объяснить хотя бы то обстоятельство, что Симонов сознательно путает карты, утверждая, будто вопрос о псевдонимах – личное дело, а не общественное? – писал Шолохов в опубликованной 8 марта всё там же статье «С открытым забралом». – Нет, это вопрос общественной значимости, а будь он личным делом, не стоило бы редактору “Литературной газеты” Симонову печатать в этой газете заметку “Об одной заметке”, достаточно было бы телефонного разговора между Симоновым и Бубенновым. <…>
…Правильно сказано в статье Бубеннова и о том, что известное наличие свежеиспеченных обладателей псевдонимов порождает в литературной среде безответственность и безнаказанность. Окололитературные деляги и “жучки”, легко меняющие в год по пять псевдонимов и с такой же поразительной лёгкостью, в случае неудачи, меняющие профессию литератора на профессию скорняка или часовых дел мастера, – наносят литературе огромный вред…»
Два дня спустя, 10 марта, Симонов, внешне блюдя табели о рангах, опубликовал весьма уверенный ответ: «Шолохов видит “барское пренебрежение” в моей фразе, адресованной Бубеннову: “Жаль, когда такой оттенок появляется у молодого, талантливого писателя”. Остаюсь при убеждении, что Бубеннов талантлив и как писатель молод. Не видя в том ничего обидного, причисляю себя вместе с Бубенновым к молодым писателям, которым предстоит ещё учиться многому и у многих, в том числе и у такого мастера литературы, как Михаил Шолохов. Не хотел бы учиться у Шолохова только одному – той грубости, тем странным попыткам ошельмовать другого писателя, которые обнаружились в этой его вдруг написанной по частному поводу заметке после пяти лет его полного молчания при обсуждении всех самых насущных проблем литературы».