Шолохов. Незаконный
Кажется, Эренбург был лично оскорблён поправкой Шолохова. Других причин для того, чтоб иметь к нему хоть какие-то претензии, у Эренбурга вроде бы не было. Двадцать лет спустя, в нашумевшей мемуарной книге «Люди. Годы. Жизнь» Эренбург напишет о настроениях Шолохова в начале войны, какими он хотел бы их представить: «Он был тогда не с нами, потому что казаки не с нами. А для него это связь – кровная».
В словах Эренбурга будто бы слышна имеющая явственный этнический привкус недоверчивость к казачеству. Возможно, на него повлияли тогда очередные известия о наличии казачьих частей в фашистской армии, хотя, памятуя о яростно сражавшихся на фронте дивизиях советских казаков, он мог бы шире взглянуть на проблему. В любом случае, приведённая цитата даже не косвенно, а прямо подтверждала, что Эренбург и двадцать лет спустя зачем-то продолжал отстаивать свою правоту в каком-то давнем, застарелом конфликте, где сам же и был виноват.
Едва ли нужно доказывать, что сказанное Эренбургом – и огульно, и безосновательно. Что значит «он был тогда не с нами»? А с кем? С «ними»?
Да, Шолохов мог самым жёстким образом оценивать происходящее, – это вообще было в его характере в любые времена, когда большинство собратьев по ремеслу и рта не раскрывали. В разговоре с тем же Первомайским в Каменске-Шахтинском он мог обматерить управленческое головотяпство. Но в пересказе Первомайского Эренбургу шолоховские слова прозвучали совсем по-другому. А дальше – пуще: подробности лепились и нарастали. В сухом остатке от всех этих слухов осталось одно: Шолохов и вся его семья не уезжают из Вёшенской и заодно с остальными донскими казаками ждут немцев, которые никак их станицу не захватят, а им уж и стол наверняка накрыли. (В доме, от которого остались одни руины.)
Заметим, что к чести жителей Верхнего Дона, никаких массовых переходов на сторону противника там не наблюдалось. Отдельные перебежчики были, – один, вспоминают старожилы, бригадир и орденоносец едва ли не первым махнул за Дон и поспешил сдаться, – но где ж такого не случалось?
Шолохов, не успев постираться, в сталинградской окопной грязи и камышинской чёрной пыли от бомбёжек, прибыл по месту вызова – и сразу же угодил на очередное заседание – то ли ВОКСа, то ли Еврейского антифашистского комитета, то ли обеих организаций сразу. Не разобравшись, вошёл и ахнул: они, оказываются, оба здесь – и Эренбург, и Первомайский. И ещё дюжина представителей культурной общественности.
Эренбург – во главе стола, а Леонид Первомайский – неподалёку от входа, покачивается в кресле-качалке.
Чёрт дёрнул Первомайского, не вставая, протянуть Шолохову руку:
– Здравствуйте, Михаил Александрович!
Шолохов не имел привычки себя вести подобным образом, но здесь его как по глазам ожгло.
– Встать, сволочь! – вдруг закричал он.
Первомайский вскочил (кресло-качалка запрыгало за спиной). Эренбург тоже вскочил. Первомайский, сдвинув ногой кресло, сделал два шага назад: у Шолохова висела на боку кобура. Эренбург – человек, надо сказать, смелый и как военкор проявивший себя замечательно, – напротив, шагнул навстречу Шолохову.
В итоге получилось, что Первомайский оказался за спиной Эренбурга и на Шолохова смотрел из-за его плеча. Остальные сидели за столом, не решаясь двинуться с места.
Эренбург недрогнувшим голосом отчеканил:
– Надеюсь, мы находимся в интеллигентном обществе. Я прошу вас, Михаил Александрович…
Шолохов обвёл взглядом всех присутствующих и вслух неожиданно для себя самого заметил:
– Я ж один среди вас русский… – и, повернувшись к Эренбургу и Первомайскому, закончил: – Борцы за мир? Идите вы все к ебени матери. Я лучше на фронте…
И, саданув дверью, вышел.
Это был скандал.
* * *Еврейский антифашистский комитет был создан ещё весной 1942-го. Руководил им Лозовский – тот самый, что возглавлял Совинформбюро. В комитет, помимо Эренбурга, входили театральный режиссёр Соломон Михоэлс, поэты Самуил Маршак и Лев Квитко, генералы Яков Крейзер и Арон Кац, академики Лина Штерн и Петр Капица (который, вообще говоря, евреем не был, а происходил из польского дворянского рода) и другие.
Сталин возлагал на комитет серьёзные надежды – и не напрасно: в США вскоре был создан Еврейский совет по оказанию помощи России, а счёт собранных в результате работы комитета денег шёл на миллионы долларов. Работа Эренбурга, как одного из основных организаторов процесса, оценивалась в Кремле очень высоко; не менее ярко он проявил себя в годы войны и как публицист: написанные им статьи и очерки исчислялись десятками и часто становились передовицами центральных газет.
О выходке Шолохова стремительно узнали все: Лозовский, Ортенберг (тоже еврей по национальности), а следом, в тот же вечер, и Сталин.
Около полуночи писателю позвонили. Это был Поскрёбышев:
– Михаил Александрович, что вы там натворили? Завтра вас ждут.
Ночь Шолохов провёл за дружеским столом в «Национале»: заливал ярость. Махнув рукой, успокоился – и не такое переживали.
Утром прибыл.
Поскрёбышев осмотрел Шолохова и пообещал:
– Будет вам сейчас…
Сел дожидаться вызова. 10 утра. 11. Полдень.
Наконец в час Поскрёбышев открыл Шолохову дверь: иди, казак.
Шолохов рассказывал потом: «Вхожу. Вижу, Сталин у стола. Стоит. Руки не подаёт. Глаза безразличные. Молчит».
Не сводя глаз с Шолохова, Сталин спросил почти по слогам:
– Где ваша семья, товарищ Шолохов?
Шолохов и ответить не успел, как раздался стук в дверь. Вошёл человек в генеральских погонах – и передал Сталину листок. Тот прочитал написанное. Сказал генералу: «Можете идти» – и только тогда вновь посмотрел на Шолохова, уже другими глазами.
– Мы знаем, где ваша семья. Вы правильно сделали, что эвакуировали её. Мы попросим товарищей из Казахстана присмотреть за вашей семьёй. В чьём распоряжении вы находитесь?
– Приписан к Сталинградскому фронту. Только что оттуда.
Сталин посмотрел на шолоховскую форму; помолчал.
– Больше не надо горячиться, товарищ Шолохов. Сейчас трудное время. Все силы и все ресурсы мы должны использовать для дела. У нас много разных людей. Они живут по-разному. Думают по-разному. Работают по-разному. Потому что это разные люди. Но они все нам нужны.
Чтобы разрядить обстановку, Сталин высказался про еврейский вопрос шутливо, рассказав одну байку.
– Перед войной, товарищ Шолохов, у меня на даче были два молодых корреспондента. Два таких щупленьких еврейчика. Вошли и стоят посреди моей дачи, где вы тоже были. И один вдруг говорит: «Плохо живёте, товарищ Сталин, мой папа живёт лучше».
Шолохов искренне засмеялся: это и вправду было смешно. Сталин чуть заметно улыбнулся, но сам же сменил тему:
– Думаю, вам всё-таки надо полечиться. Вы нужны партии. Нужны народу. Не стоит отказываться от нашей помощи. У нас хорошие медики. До свидания, товарищ Шолохов. И помните, о чём мы договорились с вами.
…В ноябре Шолохова положили в Кремлёвскую больницу в Москве. Чувствовал он себя действительно ужасно. Позже отчитается в письме Луговому: «Было такое время, когда не только ехать куда-либо, но и писать не мог по запрету профессоров. Чуть не попал в инвалиды, но кое-как выхромался…»
Он пробудет в больнице два месяца и в середине декабря вернётся в Сталинград. Немцы уже сидели в котле, голодая. В те дни Красная армия готовила удар на юго-восток в сторону Нижнего Астахова с выходом на Морозовск. Была поставлена цель: разгромить итальянскую 8-ю армию и немецко-румынские войска, действовавшие от Вёшенской станицы до Нижнечирской.
В ходе наступления, начавшегося утром 16 декабря, советские войска за восемь дней прорвали оборону и продвинулись на двести километров, выйдя в тыл группы армий «Дон». На Среднем Дону было разгромлено 72 дивизии врага.
Потом, в своих мемуарах, сталинградский генерал Василий Чуйков, перечисляя офицеров «литературного полка», вложившихся в ту победу, назовёт четыре имени: Шолохов, Симонов, Сурков, Долматовский. Шолоховское имя будет стоять первым.