Шолохов. Незаконный
А мать, напялив на нас попавшиеся под руку курточки-кофточки (это в июльскую-то жару), упала в машину, держа в руках лишь небольшую коробку, приспособленную ею для хранения лекарств и называемую “аптечкой”, в которую на бегу затолкала и небольшую пачку отцовских писем, перевязанную розовой шёлковой ленточкой от шоколадного набора».
Анастасия Даниловна сказала сыну: езжайте, меня вечером заберёшь – тем более что машина и так была битком.
«Мы едва успели проехать крайние дворы станицы, когда сидевший рядом с водителем отец увидел заходящие на бомбёжку самолёты…»
* * *Спустя несколько часов Шолохов вернулся с водителем домой.
Во дворе лежала страшно изуродованная мать – она погибла во время второй бомбёжки.
Невзорвавшаяся бомба пробила крышу дома и пол и застряла у одного из столбов, поддерживавших мезонин. Другой снаряд, разорвавшийся, ударил в шолоховский кабинет: разнесло книжные шкафы и ящики, по вёшенской улице клубком покатились рукописи и бумаги. Шолоховские товарищи кое-что покидали на плащ-палатку и присыпали землёй тут же во дворе.
Анастасию Даниловну похоронили 9 июля. Похороны организовали военные.
10-го Вёшенскую снова бомбили – сразу 16 самолётов.
Шолоховский дом стоял надорванный, покосившийся, словно ему сломали становую кость. Дворовые постройки, конюшня, кухня, баня – всё сгорело.
Он подъехал 11-го на своём «форде» к дому: возле него сидят солдатики – нашли сталинскую посылку и с аппетитом, весело едят.
«Знали бы, чьими яствами угощаетесь сейчас, ребята», – подумал.
Ничего никому не сказал. Сидел во дворе и тихонько пел для себя ту малоросскую песню, что певал иногда с матерью.
Хотелось выть.
Анастасия Даниловна дишканила и передала «дишкант» сыну, – а он наделил своим голосом Гришку Мелехова. Ни в одной экранизации «Тихого Дона» Мелехов дискантом не поёт – а вот надо бы. Это голос Шолоховых, матери и сына.
Вырыл сундук с архивом и лично передал Лудищеву, погрузив на машину НКВД: сохрани.
Главное, что там было: переписка со Сталиным и на две трети готовая вторая книга «Поднятой целины».
Тот сказал: сохраню.
Поехал обратно к семье в Николаевск – увозить её дальше. Потому что если немцы прорвут оборону – все эти хутора, включая Солонцовский, захватят тут же. Написал, уже в пути, 12 июня, записку Луговому: «…будут гнать скот, пусть прихватят наших коров…»
15-го отправил письмо Маленкову – кажется, был хмелён: «Обращаюсь к Вам, дорогой т. Маленков, с просьбой: мне не надо харчей, проживу так, пришлите, пожалуйста, ППШ с патронами. Эта штука сейчас гораздо нужнее всех витаминов, которые я привёз из Москвы».
ППШ ему, судя по всему, пришлют: после войны у него многие видели автомат.
Прежнего Шолохова уже не будет никогда.
Всё, что он перенёс, испытал в юности, ушло на расцвет его дара; всякая печаль, а то и беда – пригодились, обратившись в удивительные рассказы и великий роман.
То, что происходило последние десять лет, раз за разом вытаптывало посреди его души пустырь, который так и не сумеет зарасти. Горечь затопляла его сердце. Осыпалось его сознание.
Ни жуткие последствия катастрофы, ни материнская смерть, ни всё чаще и чаще закручивающее его чёрной воронкой пьянство, – ничто даром не пройдёт.
…В шолоховском доме действительно будет расположен НП. Дельный офицер, зная, в чьём полупорушенном доме приходится жить, собрал шолоховскую библиотеку и переправил в Сталинград. Великая ценность книг была непреложна для него.
Никто ещё не знал, что предстоит Сталинграду.
Из всей шолоховской библиотеки к нему возвратится только одна книга.
* * *Шолоховы вернулись в Николаевск. Трагедия в семье наложилась на очередную, подступившую совсем близко к Вёшенской военную катастрофу – в середине июля несколько дивизий Красной армии попали в котёл в районе города Миллерово, на севере Ростовской области.
12 июля был создан Сталинградский фронт.
16 июля начались бои под Сталинградом.
21 июля Шолохов был в этом городе. Долматовский и он оказались в городе первыми из писателей-офицеров. Следом подъедет Василий Гроссман.
Шолохов встретился с главой Сталинградского обкома Алексеем Чуяновым, попросил помощи с эвакуацией семьи. Тот знал и любил шолоховские книги, понимал с кем имеет дело, искренне сопереживал недавней потере матери. Дал своего человека – Григория Маряхина, воевавшего когда-то в чапаевской дивизии, – чтобы во всём помог шолоховской семье.
Вновь вся колонна – 22 человека! – двинулась в путь на восток.
Поначалу Шолохову предложили большой дом в Уральске – это уже был Казахстан. Он отказался:
– Город забит госпиталями, людям негде голову преклонить – а у меня целые хоромы будут.
Поселились в итоге под Уральском, в селе Дарьинском, располагающемся вдоль старого русла Урала и раскиданном по склонам песчаных барханов. Дочка Светлана вспоминала: «…безлесная степь, саманные хатки, без зелени…» Дети даже плакали – уж больно тоскливо: после вёшенской их жизни у Дона. Но потом скоро привыкли, сдружились с местными – везде жизнь; всем трудно.
Поселились в саманной мазанке рядом с сельпо. Шолохов оставил семью там – и вернулся в Сталинград: шестьсот километров пути. На обратной дороге узнал: 25 июля пал Ростов-на-Дону.
10 августа командующим Сталинградским фронтом стал 49-летний генерал Андрей Иванович Ерёменко – крепко друживший с военкорами, литературе не чуждый и даже сочинявший стихи.
8 сентября в Сталинград прилетел Константин Симонов вместе с Ортенбергом. Тот, как увидел Шолохова, даже руками замахал: «Вам товарищ Сталин что велел? Лечиться? Работать над романом? Вы почему без приказа передвигаетесь по линии фронта, Михаил Александрович?»
…Сталинград ещё стоял – мирный, живой. Скоро этого города не станет.
Шолохов вернулся в Дарьинское и – начал роман.
* * *Здоровье его, ещё совсем недавно, казалось бы, нерушимое, надломилось, как вёшенский дом. Не мог принять никакой жидкости больше глотка; через день на третий накатывали страшные головные боли: себя забывал. Лежал, закусив руку, чтоб не закричать.
В Дарьинское к нему заезжал Анатолий Виделин – тот самый, что писал на него доносы ещё при живом Евдокимове. Шолохов о тех доносах так и не узнал. Виделина принял – всё-таки человек с малой родины. Обсудили новости. Вёшенскую немцы так и не взяли, хотя Ростовскую область захватили почти всю.
Едва ли Виделин так сильно скучал по Шолохову, и уж точно между ними не водилось той дружбы, чтобы человек до самого Уральска доехал и даже чуть дальше. За Шолоховым продолжали присматривать, собирать информацию: Лудищев блюл свою службу. Виделина прислали узнать, где находится шолоховская семья, как настроение у писателя, работает ли, не пьёт ли, не имеет ли пораженческих настроений. Берия чокался с Шолоховым за новый роман – Берия должен был знать ситуацию.
Попутно Виделин рассказал, какие слухи о Шолохове ходят, чтоб посмотреть на реакцию.
– Говорят, что вы, товарищ Шолохов, семью оставили в Вёшенской, чтобы они встретили немцев…
Шолохов помолчал.
– Ты видишь, что моя семья здесь. Зачем им встречать немцев?
Виделин развёл руками:
– Может, чтоб семья сообщила немцам, что и вы хотите перейти на их сторону?
Шолохов ещё помолчал, закусив трубку, чтоб не выругаться. Сразу голова заболела.
– Ну… что ещё говорят?
– Да много чего.
– Не томи душу, Толя.
– Рассказывают, что, когда Ростов пал, у вас дома в Вёшенской ночевали два генерала, бежавшие с фронта. Что вы пили с ними до утра. Обсуждали с ними неизбежное поражение Красной армии. А потом этих генералов взяли под арест. И уже расстреляли.
– Что ж меня-то не взяли?
Виделин пожал плечами и чуть улыбнулся: всё, мол, понимаю, Михаил Александрович, но вот говорят.
– И чего генералы, а не маршалы? Или, может, и не генералы вовсе, а рядовые? И не армейцы, а – из крайкома? И не ко мне, а, например, к Лудищеву?