Шолохов. Незаконный
– Да и немцы окаянные, если не дай бог, дойдут – чего они сделают старухе? Езжайте без меня.
Всё, что представляло ценность, Шолохов закопал во дворе дома, в сарае в двух сундуках. В одном – диплом лауреата Сталинской премии, письма, в том числе переписка со Сталиным, автографы «Тихого Дона» и «Поднятой целины». В другом – домашний и кухонный скарб, дорогие подарки и кавказская шашка, оставшаяся после Петра Яковлевича Громославского.
12 октября пришёл Пётр Луговой – и на грузовых машинах тронулись в путь все домочадцы: 22 человека! Столько было на балансе у Шолохова.
В Николаевске – городке на левом берегу Волги, напротив Камышина, почти за двести километров от Сталинграда, – Шолохову предоставили квартиру, весь второй этаж двухэтажного здания бывшего радиокомитета.
Некоторое время он пробыл с семьёй. Провёл несколько встреч – с местными партийцами, с николаевскими школьниками, с курсантами военного училища. Был жёсток и откровенен: «Не ждите лёгкой и быстрой победы. Войны хватит на всех. Готовьтесь к тому, чтобы встретить её мужественно».
Затем через Камышин, где тоже встречался с партийным руководством, уехал по вызову на пароходе в Куйбышев – с 14 октября 1941 года Совинформбюро располагалось там. В Куйбышеве в это время были Эренбург, Панфёров, братья Валентин Катаев и Евгений Петров.
Прежний глава Совинформбюро, шолоховский знакомец драматург Афиногенов погиб 29 октября в Москве во время бомбёжки. На Старой площади был, в самом центре!
С Евгением Петровым при встрече уже обнимались. Ничего их до сих пор не связывало, но после выезда на передовую Петров был очарован Шолоховым. С удивлением рассказывал, как безупречно себя ведёт в любой ситуации этот вроде бы скромный и молчаливый казак, как несколькими словами предельно точно определяет характер или явление.
5 ноября Шолохов вернулся в станицу Вёшенскую, к матери. 6-го встретился с местными жителями в здании того самого колхозно-казачьего театра, что основал когда-то. Корреспондент ТАСС Степан Бондаренко вспоминал: «Движок, который раньше давал электрический свет жителям станицы и театру, не работал – не было горючего. В зале стоял полумрак. Две десятилинейные керосиновые лампы тускло освещали только сцену, с которой выступал Шолохов. Речь его теперь была сдержанной и строгой. Он говорил о героизме и самоотверженности советских воинов… Отмечал и неудачи, промахи наших военачальников и солдат».
И вдруг позволил себе сделать жёсткий вывод:
– Нам надо учиться у немцев воевать.
Партийные товарищи в первом ряду вздрогнули.
На другой день Шолохов позвал Бондаренко к себе в гости.
– Знаешь, – сказал, – кое-кому не понравилось моё вчерашнее выступление. Но разве я, русский писатель, могу говорить народу неправду? Немцы чуть ли не маршем движутся вперёд. Мы сдаём город за городом. Почему ж нам не поучиться у них? Пётр Первый не стыдился учиться у шведов. И мы должны у них учиться с тем, чтобы, используя их умение, их опыт, их же бить. Я должен был вчера сказать горькую правду. Сказал, что можно сказать. Мы ещё слишком мало умеем воевать. Я был свидетелем, когда посылали людей в бой даже без винтовок. Сказали: там, на поле боя, добудете себе оружие. На моих глазах немцы забросили в тылы взвод автоматчиков, они открыли беспорядочную стрельбу, и у нас едва ли не целый полк в панике начал разбегаться. Еле собрали обратно…
Шолохов жадно курил. Ему было тошно.
* * *5 ноября 1-я немецкая танковая армия начала наступление, пытаясь пробить советскую оборону на шахтинском направлении с последующим выходом к Дону восточнее Ростова. Немцы давили, приближаясь к линии Миллерово – Астахово: всё шолоховские места, им самим и Гришкой Мелеховым исхоженные, к тому же таящие фамилию мужа Аксиньи – Астахова.
19 ноября немецкие танки прорвались к Ростову-на-Дону и на следующий день вошли в город. Советские части отступили на левый берег Дона, но через неделю с небольшим, 29 ноября, город отбили. Это была головокружительная радость: значит, мы можем контратаковать, побеждать, возвращать своё! Первая крупная победа катастрофического 1941-го случилась на донской земле.
12 декабря Шолохов получил от Совинформбюро приказ выехать для работы на Южный фронт. Штаб фронта находился в городе Каменск-Шахтинский – в тех местах, где снимали «Тихий Дон» с Цесарской и Абрикосовым.
Луговой вспоминает, что выдвинулись втроём: он, Шолохов и сопровождавший его Лудищев.
«К Каменску мы подъезжали поздно вечером, без света фар ехать было тяжело, машина попадала в канавы, могла перевернуться. Тогда шофёр включил свет. При свете ехать также было невозможно, нас обстреливали с воздуха немецкие самолёты, бороздившие небо над Каменском. Две или три очереди трассирующих пуль чуть было не побили нас с Шолоховым, и уцелели мы каким-то чудом. Одна очередь прошла прямо над головой, вторая слева, разбив боковое ветровое стекло. Третья очередь прошла справа в 20–30 сантиметрах от машины. Жёлтые, красные, зелёные, белые пули чередовались в каждом пучке выстрелов. Мы снова потушили свет, один из нас пошёл пешком впереди машины, указывая ей след…»
Еле добрались.
Шолохов обосновался там. Никто за ним пригляд не устраивал – он вполне мог бы у себя на квартире сидеть и время от времени сдавать корреспонденции: с него было бы достаточно. Но этот донец был не из таких.
Рассказывал: «Нужно было перебраться на командный пункт полка, а немец вёл огонь по площадям, всё усиливая его. И место вроде неприметное, но “рама” надыбала наше движение, огонь стал довольно плотный, а надо идти. Взял я красноармейца – пошли, наше движение заметили, накрыли огнём. Залегли, красноармеец грызет краюшку, говорит: “Убьёт, товарищ Шолохов. Давайте возвертаться”. Я – молчок, он же ведёт, он знает, что делать, а дальше – открытое поле, не пройдём, переждали чуть, вернулись. Но идти-то надо, кто начинал, тому и идти, снова пошли. Удачно, встретил нас командир полка, обрадовался…»
Непрестанно мотался – от передовой до штаба и обратно.
Главнокомандующий войсками Юго-Западного направления, непосредственный руководитель Ростовской наступательной операции маршал Семён Тимошенко, член военного совета Южного фронта Никита Хрущёв, командующий войсками Южного фронта Родион Малиновский – все заезжали на совещания в штаб.
Шолохов при всякой возможности общался с военнопленными, пытаясь в первую очередь для себя разобраться – что за противник теперь у них, чему их такому выучили, что они за полгода дошли до тихого Дона?
В очерке «На юге» он одним из первых отметит то, что в очередной раз почти вся Европа – двунадесять языков! – сползлась на пир в Россию:
«На Южном фронте, пожалуй, как ни на одном из фронтов, широко представлено разноязычное фашистское воинство. Кого только нет в составе захваченных нашими частями военнопленных! В мутной накипи обезоруженных головорезов, ещё недавно глумившихся над мирным населением Украины, преобладают немцы, итальянцы, румыны, но есть также венгры и финны…»
Пришедший к своим из зоны оккупации старик рассказывал Шолохову: «Пошли в моей хате меняться постояльцы. Нынче – одни, завтра, глядишь, – другие, и всё разных держав. Один говорит: “я – поляк”, другой: “я – венгерец”, а третий молчит <…>…Венгерец начал по-своему лопотать, а унтер плечами вздёргивает и серчает, даже щёки у него краснеют. Лоб в лоб упёрлись, как бараны, лопочут каждый по-своему, никак один другого не поймут. Между собой нет у них одной речи, а по разбою у всех один язык: хлеб, яйки, молоко, картошки давай…»
Очень к месту здесь Шолохов вспомнит Пушкина: «Какая смесь одежд и лиц, / Племён, наречий, состояний! / Из хат, из келий, из темниц / Они стеклися для стяжаний!»
Новый 1942-й встретил там же, в Каменске.
На артёмовском направлении тогда в первой полосе обороны помимо немецких пехотных дивизий находился итальянский экспедиционный корпус. Шолохов был в бою в составе одного из полков, взявших в плен итальянского офицера: из Рима, архитектор по профессии. Тот рассказал ему про обстоятельства пленения. Итальянец был ранен и отстреливался до последнего из пистолета. Трижды пытался попасть в советского бойца, но промахнулся. Подбежав, тот ударил его прикладом по голове и забрал пистолет, но не убил. Снял краги, усадил на завалинку. Свернул себе самокрутку. Свернул другую итальянцу и сунул в зубы: «Ну, сиди. Скоро за тобой придут. Босой и раненый далеко не уйдёшь». И, наскоро перекурив, побежал дальше.