Шолохов. Незаконный
Никаких отношений у них не сложилось, и не по его, наверное, вине. Она была для него – настоящий поэт, величина, а он для неё… ну, пишет что-то там про казаков и колхозников, орденоносец. Притом что Лев Гумилёв, её сын, будущий историк и автор теории пассионарности, считал «Тихий Дон» наилюбимейшей своей книгой. Может, только матери про это не рассказывал…
Но одно здесь всё равно необходимо сказать: в «Тихом Доне» Шолохов цитирует Бунина и Блока. Единственный поэт, которого он выдвинул на Сталинскую премию – Ахматова. Единственный поэт, о котором читал что-то вроде лекции – Маяковский. Поэт, чьи сборники привозил из заграничных путешествий – Дон-Аминадо. Пролетарские собратья, сочиняющие в рифму, едва касались его слуха. Ни словом о них Шолохов не обмолвится никогда.
Он был только одной своей частью – казачок, каргинский нахалёнок. Другой же он – человек Серебряного века, московский гимназист, однажды столкнувшийся с высоким господином по дороге на учёбу.
* * *5 мая 1940 года вышел фильм «Поднятая целина».
«Сценарий орденоносца М. Шолохова» – значилось в титрах. Музыку для «Поднятой целины» написал Георгий Свиридов, – в титрах «Ю. Свиридов», – дебютировавший с этим фильмом как кинематографический композитор.
Картина во многом удалась. Идеален был подбор костюмов и локаций: снимали на месте, с местной массовкой, в одежде, извлечённой из сундуков, с пообтёршимися среди донцов артистами, от самих донцов не отличимых.
А лица! Лица какие! Будто вышли из книги на экран.
Первые же сцены в клубе, где казаки курят самосад, сидя в дыму, как в тумане, давали необычайное чувство подлинности, ныне, кажется, просто недостижимое.
Крайне убедительно, с некоторой даже симпатией, были показаны кулаки. Замечательно удались сцены казачьих споров о колхозах, где чередой раскрывались, один за другим, казачьи характеры.
В каждом диалоге слышалась работа сценариста. Фильм тут же разошёлся на цитаты.
«Ты как был без порток, так и будешь. И неча нам тут за колхоз агитировать».
«Лучше высыплю свиньям хлеб, чем вам, чужеедам».
Макар Нагульнов, – в отличном исполнении Михаила Болдумана – готовыми поговорками сыпал в каждой сцене.
«Чё у тебя мозга такая ленивая? Эдак мы мировую революцию проспим».
«Ежели середняк до се привязан к собственности, в какое место мне его лизать, чтоб он в колхоз шёл?»
«Про такую гаду ядовитую и докладать не желаю!»
«Пиши! “Обязуюсь не ложиться поперёк путя советской власти”».
В ответ от насильно загнанного в колхоз казака звучала откровенная шолоховская, в память об издевательствах над вёшенскими товарищами, дерзость: «Я напишу! Я под наганом что хошь напишу!»
Страна, видя это, отлично понимала, о чём речь. Особенно те, кто в дуло нагана заглядывал на допросах.
Восхитил зрителей разом ставший нарицательным персонажем дед Щукарь в исполнении актёра Владимира Дорофеева. Его слова про Нагульнова: «У него тоже есть слабинка. Он на мировой революции тронутый» – фиксировали полное поражение троцкистских идей в стране.
Часть реплик дублировала текст романа, а часть была придумана Шолоховым специально для сценария. Например, Давыдов, когда его бьют женщины, в фильме смеётся: «Бабушка, бабушка. Тебе помирать пора, а ты дерёшься. Дай-ка уж и я тебе…» Это явственный привет Михаилу Зощенко, отсутствующий в книге. Нет в романе и слов Половцева: «Наши люди есть и в Москве. И в Красной Армии». Здесь подразумевался процесс Тухачевского, до которого на момент сочинения романа оставалось ещё пять лет.
Памятуя о Шеболдаеве, Шолохов ввёл в фильм нового персонажа. Это райкомовский работник, скрытый враг, который сначала разослал приказ о необходимости обобществлять всё, вплоть до кур, а затем свалил собственные ошибки на Макара Нагульнова, обвинив его в «левых перегибах» и выгнав из партии. Сведущие люди снова понимали, что начальник этот не жилец и сразу по завершении экранного времени окажется в подвале НКВД.
Сталинский портрет на стенах большинства помещений присутствовал в кадре едва ли не треть экранного времени, являясь, по сути, вездесущим, хоть и немым персонажем.
Однако неясность, чем закончилось дело с Половцевым, отсутствие любовной линии, общая незавершённость сюжета – всё это сыграло картине в минус.
Фильм был задуман, как народный, любимый миллионами, культовый – но таковым, увы, не стал. Режиссёр Райзман, впоследствии получивший пять Сталинских премий, здесь недотянул.
Главные экранизации Шолохова ещё оставались впереди.
* * *В любом случае, выход фильма подтверждал высокий статус Шолохова. Только что прошёл «Пётр Первый» по Толстому – теперь его «Поднятая целина». Ни Фадеева, ни Панфёрова, ни Леонова, ни Гладкова не экранизировали, а его уже дважды.
В том же году, к 35-летию, вышло сразу две книги о Шолохове: двухсотстраничный очерк «Михаил Шолохов» Вениамина Гоффеншефера в Гослитиздате и книжечка на 168 страниц с лучшими статьями о нём под тем же названием, но уже в Ростове-на-Дону. Там были собраны публиковавшиеся в прессе очерки и заметки Серафимовича, Тренёва, Лукина, всё того же Гоффеншефера, Исаака Экслера и молодого писателя, тоже донца Анатолия Калинина. Годом раньше Калинин выпустил роман «Курганы», написанный под явным шолоховским влиянием.
Всех авторов Шолохов так или иначе знал – кроме одного. Книгу завершала заметка «В гостях у писателя», подписанная Г. Лит. Никакого Лита Шолохов не помнил. Но у него перебывало уже столько журналистов, что и вспоминать не стал.
Между тем здесь имелась своя предыстория. У редактора Шолохова Лукина работа была не из простых. Вычитывая его романы, он раз за разом спотыкался то о шолоховские политические вольности, шедшие поперёк линии партии, то о вульгаризмы или даже нецензурные выражения, которые Шолохов уверенно использовал, когда считал нужным.
Лукин нет-нет да и решался спросить:
– Михаил Александрович, а вот тут у вас… Точно надо?
Шолохов в ответ постоянно его подначивал:
– Юрбор, вот ты мне скажи. Ты кто? Ты редактор или ты лит?
Словом «лит» Шолохов определял «главлитчика» – работника цензуры.
В сборнике к 35-летию Лукин поместил сразу две статьи: одну под собственным именем, а другую – под псевдонимом «Г. Лит», главлит. Думал, Шолохов сразу обо всём догадается, и посмеётся.
Заметка была не литературоведческая, а бытовая: спрятавшийся за псевдонимом автор рассказывал, как сложно добираться до Вёшек, как в поезде он просил проводницу разбудить его в Миллерове, а она была уставшая и злая, но едва узнала, что едет он к Шолохову, изменилась до неузнаваемости, напоила чаем, ухаживала, как за родным, и как потом встретил его Шолохов, и какой он на самом деле, в жизни…
При встрече, затаив радость, Лукин, спросил:
– Михаил Александрович, вы книжку юбилейную о вас видели?
– А что?
– Там какой-то Лит о вас написал. Читали его статью?
Шолохов в ответ, мрачно:
– Читал.
Лукин, улыбаясь:
– Ну и как вам?
Шолохов, после короткой паузы:
– Как в жопу заглянули.
Так Лукин никогда и не признался, что это его статья…
* * *В мае началась дискуссия о романе «Тихий Дон» в «Литературной газете». Она продлится практически без перерывов, с постоянным чередованием публикаций в советской прессе, почти год. О романе вперебой будут писать «Правда» и «Новый мир», «Огонёк» и «Знамя», «Красная новь» и «Литературный современник». Шолоховское творение обсудят едва ли не все именитые критики, выскажутся основные советские писатели. Поток читательских писем к Шолохову, и так колоссальный, вырастет ещё в несколько раз.
В Советской России случился первый пример общенациональной дискуссии в связи с выходом романа. Дискуссия завершится весной 1941-го – за считаные недели до войны. То, что именно эту книгу успела прочитать и, насколько это возможно, осмыслить вся читающая страна накануне самого страшного испытания, кажется символичным и в чём-то даже определяющим будущую победу.