Шолохов. Незаконный
«…решил, как только наступит ночь, уеду из Новочеркасска. Жена тоже мне советовала уезжать немедленно. Вечером, часов в 7–8, опять приехал Данилюк. Я сидел всё в гардеробе. Слышу его разговор с женой. Он ей говорит: “Звонят из Москвы из ЦК партии каждый час и требуют от меня, чтобы я Ивана Семёновича разыскал и направил в Москву, я вижу, что вы мне не доверяете. Я вас заверяю, что о моей встрече с Иваном Семёновичем никто знать не будет. Меня из Москвы об этом предупредили. Если он мне верит, пусть придёт в Горком часов в 11–12 и постучит мне в окно с чёрного хода с сада. Я его буду ждать в горкоме. Если же он мне не доверяет, то пусть едет в Москву. Я ещё раз заявляю, что о встрече никто знать не будет”».
Ночью Погорелов решился идти в горком. Постучался, его запустили. Зашёл в кабинет к Данилюку. Тот обрадовался.
– Ждал тебя! – говорит, а сам смеётся.
В этот миг зазвонил телефон.
Данилюк взял трубку:
– Да, я. Да, всё в порядке. Да, он здесь. Сидит у меня в кабинете.
Погорелов вскочил, решив, что Данилюк заманил и предал его. Но Данилюк сделал левой рукой останавливающий жест: погоди.
– Вот возьми трубку, – попросил он.
Погорелов взял трубку. Там успели произнести только:
– Товарищ Погорелов?
Он был совершенно убеждён, что это звонили из Ростовского НКВД.
– Да пошли вы все к грёбаной матери! – закричал Погорелов. – Да, я Погорелов! Я вас, сволочей, не боюсь теперь! Я о ваших блядских делах сообщил товарищу Сталину! Можете меня арестовать, я из горкома никуда не собираюсь бежать. Приезжайте, я вас жду, твари!
И бросил трубку.
Развернулся к Данилюку и теперь уже его покрыл самым отборным русским матом. Как же он кричал! Какие удивительные слова находил! Сам не знал, что способен на такую ругань.
Данилюк дождался, когда Погорелов накричится, и наконец сказал:
– Ладно ты на меня кричишь. Только что по телефону ты послал по матушке секретаря товарища Сталина. С тобой говорил заведующий Особым отделом ЦК Александр Николаевич Поскрёбышев.
* * *Вернувшиеся из Ростова Шолохов и Луговой некоторое время ничего не предпринимали. Вскоре Шолохову в почтовый ящик упала ещё одна анонимка: «Дорогой Михаил Александрович, мне поручили Вас убить. Я Вас об этом предупреждаю, и Вам необходимо немедленно уехать из Вёшенской. Я сам погибну, но Вас никогда не убью».
Шолохов позвал Лугового, показал письмо.
Помолчали. Покурили. Ещё помолчали.
Луговой сказал:
– Погорелов не обманывал тебя. Гречухин занялся ровно тем же, что и все предыдущие. Сначала они придумали этот заговор донских, кубанских и всех прочих казаков с тобой во главе. Но заговор не получился: Погорелов так и не приехал сюда. Что-то пошло у них наперекосяк. Теперь они просто хотят тебя убить. Чтоб ничего не вскрылось в их затеях, как в прежние разы.
– Едем в Москву, – ответил Шолохов. – Теперь главное – добраться. Собирайся.
К вечеру Луговой вернулся к Шолохову. Вышли оба во двор: подтянутые, с личным оружием. Анастасия Даниловна, Мария Петровна и Пётр Яковлевич смотрели на мужчин со смешанными чувствами. Всякое бывало, но вооружённым Миша в Москву ещё не ездил.
Луговой: «Всю дорогу… он молчал, курил. Иногда говорил: “Вот подлецы”».
Если б их остановили – они бы приняли бой. Оба стреляли хорошо, но Шолохов – лучше.
Поехали не в Миллерово, где их точно ждали, а в Михайловку Сталинградской области. Там начиналось ведомство местного НКВД, и ростовские туда не лезли. В Михайловке пересели на поезд.
«Сюжет… вот так сюжет…» – мог думать Шолохов. Как у Мелехова с Астаховым, только навыворот. Словно ты из одного своего романа в другой переходишь, а потом обратно.
Вспоминает дочь, Светлана Михайловна.
«Едва отец уехал, тут же вскорости к нам постучали в окно.
Мама подошла к окну, дверь побоялась открыть и спрашивает:
– Кто?»
Это был Анатолий Виделин. И с ним ещё двое неизвестных.
– Марь Петровна, Михаил Александрович дома? – спросил Виделин.
Светлана Михайловна: «Детская рядом – и я всё слышу.
Мама говорит:
– Они вот с Павлом уехали на охоту и до сих пор не вернулись – я сама беспокоюсь.
– А куда они поехали?
– Как обычно – в Келью.
Келья – глубокий овраг между Каргинской и Кружилиным. Туда, действительно, отец ездил на охоту. И нас с собой таскал».
Виделин потоптался у окна и ушёл вместе со своими спутниками.
* * *Въехали в Москву на следующий день.
Столица была осенней, прекрасной, мрачной.
Остановились в «Национале». Те, кого обязали прослушивать Шолохова, тут же, достав тетради, включились в его номер и в номер Лугового.
Шолохов отнёс в кремлёвскую приёмную записку:
«Дорогой т. Сталин!
Приехал к Вам с большой нуждой. Примите меня на несколько минут. Очень прошу.
М. Шолохов.
16. X.38 г.».
На другой день с утра ждали, что вот-вот вызовут. Но минул день, и никто не позвонил. Затем второй, третий…
Ждали шесть дней. Все истомились.
Луговой: «Как могла обернуться вся эта стряпня, было неизвестно».
Шолохов подумывал – а не арестуют ли прямо здесь?
Вроде не должны: ведь записку Сталину написал. Не решатся. Разве что застрелят, когда за сигаретами выйдет. Но Кремль поблизости. Никогда такого в Стране Советов не бывало.
Несколько раз звонил Поскрёбышеву: «Нет вестей?»
«Михаил Александрович, вас позовут, ждите».
Сходил к Васе Кудашёву: этот – родной. Никогда не предаст.
Разыскал Фадеева, позвал поговорить. 23-го сидели с ним в гостинице, выпивали. Шолохов ждал хоть какой-то помощи по линии Союза писателей. Фадеев не отказывался, но разводил руками:
– Миша, тут дело такое – непростое. Как выступить в защиту? Написать: «Товарищ Сталин! В ростовском НКВД хотят убить Шолохова, но мы, советские писатели, против»?
Выпили уже очень хорошо, и тут, наконец, звонок.
Вызывают!
Сколько Шолохов ни умывался, а в Кремль явился поддатый.
Сначала зашли в кабинет Поскрёбышева. Тот – намётанный глаз – сразу заметил состояние Шолохова.
– Михаил Александрович, выпейте крепкого чаю.
Только налили Шолохову кипятка – Сталин вызывает.
Шолохов тёр виски, сгоняя хмель.
Сталин, несмотря на то что курил и трубку держал в руке, – всё заметил, почувствовал, нахмурился:
– Товарищ Шолохов, говорят, вы слишком много… пьёте.
Шолохов вдохнул воздух и медленно произнёс, не выдыхая:
– С такой жизни запьёшь, товарищ Сталин.
Он тут же протрезвел.
С 18.30 до 19.00 говорили со Сталиным вдвоём.
В 19.00 в сталинский кабинет зашёл Ежов. Сталин заметил, что он подурнел и обрюзг. В глазах – полопавшиеся капилляры.
Ежов видел шолоховское лицо будто в бреду. Он желал ему смерти всем существом. Шолохов коротко повторил ранее сказанное уже при Ежове. О полученных анонимках про то, что его готовятся убить. О Погорелове.
Ежов не подал виду.
– Будем разбираться, товарищ Сталин, – сказал он.
Кажется, Сталин испытывал своеобразное удовлетворение от происходящего.
– Жаль, что с вами нет товарища Погорелова, – сказал Сталин Шолохову. – Надо бы его найти. Надеюсь, вы его не расстреляли, товарищ Ежов?
Ежов смолчал, понимая, что над ним издеваются.
– Можете идти, товарищ Шолохов, – сказал Сталин. – До скорой встречи. Вы тоже можете идти, товарищ Ежов.
Ежов догадался: Сталин его ловит. Ждёт, что Ежов начнёт звонить Гречухину в Ростов-на-Дону – и тогда разговор стенографируют.
Или отправит разбираться Евдокимова. И за ним поедет сразу три хвоста.
Или передаст всю нужную информацию преданному человеку, которого пошлёт с устным наказом на Дон. А по дороге этого человека поймают, повесят на крюк, и он всё расскажет.
Или Ежов рехнётся окончательно – и сам поедет.
Поэтому он вообще ничего не стал предпринимать.
* * *