Шолохов. Незаконный
…А ведь мог бы затихариться под Москвой, вывезти на подаренном «форде» семью, плюнуть на всё это – он же писатель, какой с него спрос! Никаких должностей в станице он не занимал. Привлечь его к ответственности не вышло бы. Живи себе, сочиняй.
Вместо этого решает: надо доделать письмо к Сталину. Если вождь не найдёт времени для личной встречи – так хотя бы прочтёт.
Проводит совещания со всеми своими разжалованными товарищами, – с прототипами Давыдова, Нагульнова, Размётнова, – которых, конечно же, за ангелов не считал, и претензии к ним имел самые суровые, но шолоховский характер именно здесь и проявляется: я вместе с вами всё это, так или иначе, делал, я всё это описал и даже отчасти оправдал, – значит, и разгребать будем вместе.
Показывает написанное письмо Плоткину. Плоткин, смирившийся с тем, что о нём там написано и это прочтёт вождь, уточняет некоторые детали – не про свои, конечно же, зверские чудачества, а про работу крайкома.
Письмо получается огромным.
Целая повесть о человеческой глупости, подлости и злобе.
* * *Это самое большое письмо из всех, написанных Шолоховым. И самое безоглядное и беспощадное письмо из всей сталинской почты в 1930-е годы, а может, и за больший срок.
На такое могли решиться единицы.
Из писателей – так точно один Шолохов.
«4 апреля 1933 г. Вёшенская.
т. Сталин!
Вёшенский район, наряду со многими другими районами Северо-Кавказского края, не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян. В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхозники и единоличники; взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой и всяческими болотными кореньями. Словом, район, как будто, ничем не отличается от остальных районов нашего края».
Какая всё-таки наглость – и с каким стилистическим, не побоимся этого слова, изяществом оформленная: у нас тут, товарищ Сталин, мрут взрослые и дети от голода, впрочем, как повсюду у вас в стране этой зимой, ничего нового.
Здесь слышна радищевская ледяная интонация.
«Но причины, по которым 99 % трудящегося населения терпят такое страшное бедствие, несколько иные, нежели, скажем, на Кубани», – продолжает Шолохов.
То есть на Кубани голодают и умирают по объяснимым причинам, а у нас тут свои особенности.
«…с момента проведения сплошной коллективизации посевная площадь выросла почти вдвое. Как работали на полудохлом скоте, как ломали хвосты падающим от истощения и устали волам, сколько трудов положили и коммунисты и колхозники, увеличивая посев, борясь за укрепление колхозного строя, – я постараюсь – в меру моих сил и способностей – отобразить во второй книге «Поднятой целины». Сделано было много, но сейчас всё пошло насмарку и район стремительно приближается к катастрофе, предотвратить которую без Вашей помощи невозможно».
Далее Шолохов в подробностях описывает причины катастрофы, демонстрируя глубокое знание сельского хозяйства.
У этой катастрофы есть конкретные имена. Овчинников Григорий Федотович, секретарь Ростовского горкома партии, уполномоченный крайкома по Вёшенскому району, злейший шолоховский ненавистник. Его сменщик на должности уполномоченного крайкома Шарапов. Зимин Николай Николаевич, второй секретарь крайкома партии. Чрезвычайный уполномоченный крайкома товарищ Гольман и заведующий зерновым сектором крайкома товарищ Фёдоров. Всё это неизбежно било и по Борису Петровичу Шеболдаеву, с 1930 года – первому секретарю крайкома партии, руководителю всего региона, давно желавшему, чтоб никакого Шолохова во вверенном ему крае не было.
Шолохов выступает против Шеболдаева, Зимина, Овчинникова, Шарапова, Гольмана, Фёдорова – за своих соседей, за близких и дальних. А также за ряд не названных в письме друзей, и за одного названного – заведующего районным земельным отделом Вёшенского районного исполнительного комитета Корешкова, которого, как мы помним, арестовали вместе с Плоткиным. О нём в письме Сталину Шолохов даёт справку: «Корешков – сын батрака украинца Криворожского района. Отца его запороли в конце 1918 г. казаки. Сам Корешков в марте 1918 г. ушёл в красный партизанский отряд им. Гаврилова и с 1918 г. по 1923 г. был в Красной армии, сначала рядовым и под конец пом. комполка. Исходил все фронты, начиная с Южного и кончая Средней Азией, был два раза ранен и два раза контужен (последний раз тяжело), имеет орден Красного Знамени. После демобилизации работал на Кадиевском руднике шахтёром, а потом у себя на родине председателем сельсовета. В 1930 г. окончил курсы по сов. строит. при ВЦИКе, был направлен на Северный Кавказ и послан в Вёшенский р-он заведовать райзо».
И далее, картина в лицах:
«14 июля Овчинников и Фёдоров прибыли в Вёшенскую и в сопровождении заврайзо Вёшенского РИК’а Корешкова выехали на правую сторону Дона, где была наиболее плохая урожайность, определять на глазок, “сколько даст гектар?”.
Отъехали километров 10 от Вёшенской. Фёдоров, указывая на делянку пшеницы, спрашивает у Корешкова:
– По-твоему, сколько даст гектар этой пшеницы?
Корешков. – Не больше трех центнеров.
Фёдоров. – А по-моему, – не меньше десяти центнеров!
Корешков. – Откуда тут десять центнеров?! Ты посмотри: хлеб поздний, забит осотом и овсюком, колос редкий. Такой урожай на этих землях был только в 1909 году. Это ведь тебе не Кубань.
Проехали километров 5 и снова стали определять. И снова разошлись в оценке. Этак несколько раз. Доехали до посевов Грачёвского колхоза. Тут-то и возникла между Корешковым и Фёдоровым жестокая перепалка.
– Сколько даст этот гектар? – спрашивает Фёдоров.
– Пять центнеров, – отвечает Корешков.
– Не пять, а девять или десять!
– Колос от колоса – не слыхать девичьего голоса, и десять?
Фёдоров ответил на это буквально следующее:
– Если смотреть с машины, то колос действительно кажется редким, а вот ты слезь с машины, нагнись да посмотри: сплошные колоски!
Корешков – человек грубоватый от природы, вежливому обращению необученный, да вдобавок ещё страдающий нервными припадками (последствия контузии) – взбешённый советом зав. зерновым сектором крайкома т. Фёдорова “слезть с машины, нагнуться и усмотреть сплошные колоски”, – ответил:
– Я вот сыму штаны, да стану раком, а ты нагнись и погляди. Не такое увидишь!»
Не стесняется Шолохов эдакое раблезианство в письме вождю выдавать. Казалось бы – какое это отношение к делу имеет? Но Шолохов знал: прямое. С ядрёным словцом лучше запоминается.
«Корешков, видя беспомощность членов комиссии по части вопросов сельского хозяйства, решил убедиться в их познаниях окончательно: подъехали к затравевшей деляне.
– Что тут посеяно, как вы думаете? – спрашивает Корешков.
Члены комиссии пришли к общему заключению, что посеяно просо. На самом же деле это была деляна майских паров, на которых кое-где взошло просо-падалица и редкие подсолнухи, перемешанные со всяческими сорняками…
Всё это, дорогой т. Сталин, было бы смешно, если б, разумеется, не было так грустно».
Шолохов обвинил партийных руководителей в том, что они категорически не разбираются в том, чем управляют, и в силу этого местный люд доведён до голода и разора.
«Овчинников уехал в Ростов и заверил крайком в том, что план в пятьдесят с лишним тысяч тонн вполне реален для Вёшенского района. План окончательно утвердили в размере 51700 тонн и 21 июля уже приступили к разверстанию плана по колхозам Вёшенского района.
Отсюда и началось массовое хищение хлеба. Колхозник рассуждал так: “В 1931 г. план мы выполнили с напряжением и весной на семена занимали у нас. А теперь, вместо обещанного в мае снижения, придётся платить в два с половиной раза больше. Значит, хлеб заберут весь до зерна. Надо запасаться!”
И начали запасаться, невзирая на постановление “Об охране общественной собственности”. Воровали на покосе, на гумнах, всюду! И не только воровали, но и плохо работали.